Вошёл деловитый Носатый. Найдя меня взглядом, через головы гостей сообщил:

– Закупил всё самое свежее!

И принялся носить из фуражного воза привезённую снедь. Все взрослые гости заняли места у стены, а дети расселись напротив них. И только Ксанфия со своей рыжей курицей на руках не садилась. Она стояла посередине зала на своём тоненьком костыльке и на что-то неотрывно смотрела. И я похолодел. Не зная ещё, как спасти ситуацию, я лихорадочно перебирал в уме варианты – и не успел.

– Миленькая Омеличка, – чистым, тоненьким голосочком воскликнула она наконец, – что это такое?

И её протянутый пальчик указал на выложенных на разделочном кухонном столе приготовленных к супу неощипанных куриц. Омелия, крутнувшись на скамье, посмотрела назад и удивлённо произнесла:

– Не видишь разве? Куры.

– А… почему они так лежат?

Нет, снова, как в Адорском Городе, я прозевал эту крайнюю, злую секунду. Не нашёл нужного, уводящего в сторону слова. И нить событий, как и тогда, упустил.

– Так ведь зарезаны! – деловито сообщила Омелия. – Для супа. Сейчас сварим и станем есть…

Тот же самый животный визг, как в имение Регента, взвился над залом и впился мне в мозг. Исходя отчаянным криком, Ксанфия метнулась к двери. Замелькал и застукал в пол её костылёк.

Рванувшись из-за стола, я бросился следом, ещё не зная, что буду ей говорить. И ещё многие, не совсем понимая произошедшее, покинули застолье и устремились следом за мной.

– Ксанфия! – крикнул я, выметнувшись из дверей. – Подожди!

Но девочка, пронзительно воя, бежала к каменной лестнице, ведущей на плац. Здесь она споткнулась, выронила костылёк и, прижимая к груди тревожно заклекотавшую курицу, сбивая коленки, полезла вверх по ступеням. Я добежал, но не решился схватить её. Оглянулся, встретил беспомощным взглядом наполненный болью взгляд Эвелин. «Не знаю, что делать!» – безмолвно крикнул я ей.

А Ксанфия, без своей подпорки, подпрыгивая, как раненая птичка, на одной своей тоненькой ножке спешила, спешила к дальнему краю плаца.

Я быстро шёл вслед за ней и что-то успокаивающе бормотал. Допрыгав до дверей в восьмиугольную башню, девочка метнулась в неё и, – я успел увидеть, шагнув, – скрылась в дровяном складе.

Могильная тишина встретила меня, когда я приблизился к его двери. Но, стоило лишь мне шагнуть в проём двери, как на меня снова обрушился из темноты дикий визг. Я торопливо шагнул назад. Оглянулся. Все находившиеся ещё минуту назад в гостеприимном и мирном зале сгрудились сейчас здесь.

– Штокс! – одними губами выговорил я.

Мэтр подошёл, осторожно встал у двери.

– Ксанфий! – негромко позвал он.

Но ответом ему был всё тот же раздирающий сердце визг.

– Я стану сдесь и буту фас сащищать! – крикнул он тогда в темноту.

Визг смолк.

– Никого не пущу сюта и путу стоять и фас сащищать!!

Долгая, ломающая нервы пауза потекла в замершем воздухе восьмиугольной каменной призмы. Длинная, исполненная невыразимого напряженья минута.

– Никто не идти, – сказал уже тише Штокс. – Я никого не пускать!

Из темноты послышались судорожные всхлипывания.

– Пусть выплакаться, – тихо сказал мне побледневший от состраданья Гювайзен.

В этот миг людей в башне прибавилось. Вошли приехавшие с фермы Готлиб, Симония и оба жёлтых монаха, совсем недавно от Августа перешедших ко мне. (Я в последнее время их и не видел – они неизменно пребывали на ферме, вскапывая и удобряя коровьим навозом будущий большой огород.)

– Что происходит? – спросил меня вполголоса быстро подошёдший ко мне Готлиб.

– Ксанфия увидела на кухонном столе забитых кур, – тихо ответил я ему.

– О Боже!! И подумала, что её Живулечку тоже убьют!

– Вот именно. Не знаю, что делать! Беда, если схватится нервной лихорадкой. Она так мала! Чем лечить?

– Гювайзен! – раздался вдруг из темноты голосок.

– Я стесь, милый Ксанфий!

– Они… – (всхлипывания.) – едят куриц!!!

– Мой милый девойтшка! Но веть ты тоже их кушать. Вчера ещё софсем, фспомни! Чарли с топой рятом ситель и кришаль: «Хо-хо, секотня есть куриц!» И ты ель тоше.