– Она уже много ходит! Она привыкла уже, а я нет!

– И ты много ходи, – ответил Дэйл, поворачиваясь, чтобы уйти. – Никто тебе не мешает.

Все последующие дни малыши провели, наблюдая за удивительным состязанием. Выбрав место, Омелия и Чарли завязывали глаза и отправлялись в условленное место. Однако Чарли хитрил: приотпустив Омелию вперёд, он старательно шёл на звук её шагов. Тогда Омелия предприняла забавную тактику. В очередной раз она, рискуя натолкнуться на стену, быстро пробежала вперёд – и замерла. Растерянный Чарли стал медленно делать шаг за шагом, загнул линию пути круто вбок и упёрся в стену. Мальчишки, зажав рты, изнемогали от безмолвного смеха.

– Тут не должно быть стены! – отчаянно-злым голосом выкрикнул Чарли.

Омелия, определив, что он находится далеко, радостно улыбнулась и тихо, уверенно прошла к намеченной цели.

Минула неделя, и почти всё население «Шервуда» собралось в дальнем цейхгаузе. При зажжённых факелах Омелия, облачённая в мальчишескую одежду, отважно спустилась в колодец.

– Если испугаешься, – громко сказал ей Дэйл, – стучи в крышку люка, мы тебя выпустим. Но тогда ты своё право на попытку теряешь.

– Я не вернусь, даже если мне встретятся кусачие пауки! – твёрдо ответила она и скрылась в чёрном провале.

Уже привычный всем лязг тяжёлого камня возвестил, что крышка люка надёжно заперта. Но никто не расходился: ждали испуганного, тревожного стука. Лишь через час мы покинули гулкий цейхгауз.

Я поспешил в каминный зал. Здесь Готлиб и Робертсон укладывали на глиняный раствор кирпичи: мы взялись устанавливать русскую печь. «В нашей стране, Расее, – сообщила нам Власта, – утренняя трапеза называется "завтрак". То есть вечером готовится то, что будут есть только завтра. Готовится это так: жарко нагревается округлый очаг печи, в него на угли ставится горшок с "завтраком", и топочный проём плотно закрывается. И то, что наполняет горшок, – не варится и не печётся, а медленно, всю долгую ночь томится. При таком способе приготовления пшённая или гречневая каша делается такой сильной, что ей одной бывают сыты, например, ушедшие на покос косцы, – а это одна из самых трудных работ в поле».

И мы с благодарной радостью взялись следовать советам Ярослава по установке такой печи. Потому что, признаюсь, нас с Эвелин не отпускала тревога: не заметят ли наши домашние, что они совершенно не употребляют на трапезах мясо.

Да, поспешил, и, войдя, встретил тёплый взгляд лучистых бархатных глаз.

«Есть кое-что интересненькое!» – сказали мне глаза Эвелин.

Я поспешил подойти, и она протянула мне небольшую чашку.

– Каков запах? – негромко спросила она.

Я наклонил над чашкой лицо.

– Сильно и отчётливо пахнет жареным мясом!

– Замечательно! – улыбнулась мне Эвелин. – А это всего лишь взбитые яйца, запечённые с рубленым зелёным луком. Для Иннокентия мы назовём это блюдо «паштет из оленины с жарлёзом».

– Что такое жарлёз? – заинтригованно спросил я.

– Просто так словцо выдумали. А Иннокентий пусть считает, что это что-то французское жареное.

Взглянув в сторону дальней стены, я увидел томно возлежащего на роскошном диване «повара французского короля». Перед ним находился диванный лаковый стол, заваленный толстыми, в цветных переплетах томами. Все французские книги, какие удалось найти в нашей библиотеке. Медленным, изящным жестом раскрывая очередную, Поль-Луи восторженно восклицал: «О, шарман! [9] »

– Я скажу Иннокентию, что в Париже одна порция такого блюда стоит полфунта. Он будет глотать с закрытыми от восторга глазами!

Таким образом, на обед были поданы: «суп из перепелиных дрюзцов», котлеты «ламантюр под грибами», картофельное пюре с «тортольёном из корюбасца», пирог с капустой «мечта кардинала» и, конечно, «паштет из оленины с жарлёзом».

Наевшись так, что было трудно дышать, я после обеда, прихватив с собой стул, занял место там же, где и вся взволнованная тревожно-радостным ожиданьем команда: напротив последней двери лабиринта, в восьмиугольной башне. Мэтр Штокс показывал интереснейший опыт. Между двумя вбитыми в дощечку гвоздями он опускал монету. Монета проходила легко. Потом Штокс нагревал её над пламенем горящей свечи. И, к изумлению детворы, нагретая монета между гвоздями уже не проходила.

– Любой штук, который есть сильно нагрет – есть расширяться! – плавным жестом указывая на застрявшую между гвоздями монету, подытожил он очередной урок.

Вместе с детворой я во все глаза смотрел на монету, которая, без прикосновения к ней, вдруг проскользнула сквозь препятствие и со звоном упала.

– Потому што теперь этот штук есть остыть! – объявил очень довольный фон Штокс.

Кто-то из детишек, вскочив, бросился было эту монету поднимать…

Но не поднял. Дрогнула дверь, и в открывающемся проёме появилась раскрасневшаяся, с сияющими глазами Омелия. На шее у неё на длинном шнурке висел и поблёскивал золотом складной нож.

Подхваченный общим восторгом, я бросился к ней и стал громко выкрикивать похвалы и приветствия.

Наверное, Чарли совсем не спал в эту ночь. Утром он первым встал и бросился всех будить. И вот после завтрака огромный цейхгауз снова заполнила атмосфера с намёком на грозную торжественность. Снова все, в зелёных плащах, окружили вход в подземелье. Темноту, потрескивая, отгоняли смолистые факелы.

– Сегодня мы собрались, чтобы поприветствовать отважность того, кто осмелился пройти тяжёлый запутанный лабиринт! – громко проговорил Готлиб.