Он просидел на берегу, в двух метрах от кромки воды, почти весь день, забыв о занятиях в институте и о запланированной встрече с преподавателем химии. Смотрел на зеркальную гладь еще чистой реки, бросал камешки и думал, думал, думал.

Бог весть о чем.

Его возвращение наблюдал из окна квартиры на третьем этаже человек в инвалидной коляске и в темных очках. Ему было много лет, он с трудом дышал, не очень хорошо видел и почти не разговаривал, поскольку совсем сгубил свои голосовые связки бесконечным курением. Если бы не суперсовременная инвалидная коляска, в оснащении которой не хватало только, пожалуй, спутниковой связи и реактивного двигателя для вертикального взлета, то старик к своим приличным годам выглядел бы совсем как развалины древнего святилища Аполлона.

Но когда он увидел в окно побитого Константина Самохвалова, что-то в нем сверкнуло. Старик преобразился. Дыхание стабилизировалось, на губах заиграла хищная улыбка, и даже цвет лица из бледно-коричневого стал превращаться во что-то более присущее живому организму.

– Подонки, – пробубнил старик, поднимая очки на лоб. – Сущие скоты, прости господи…

Когда Костя ушел из его поля зрения, старик вернул очки на место, откатился от окна к столу и взял из красивой и, судя по виду, дорогой коробочки сигару. Закуривать не торопился, мял сигару в руках, поглядывая на настенный календарь с изображением полуобнаженной брюнетки.

В последнее время любое происшествие в округе, даже весьма мрачное или трагическое, радовало старика, как праздник с клоунами может радовать ребенка. В бесконечной череде пыльных будней, когда вечер похож на утро, а день скоро будет неотличим от ночи, чьи-то радость или горе (лучше горе – так больше ярких эмоций) встряхивали и бодрили не хуже энергетического напитка с лошадиной дозой таурина, и в такие дни седовласый пассажир навороченной инвалидной коляски «с турбодвигателем от „Мицубиси“ доставал элитные кубинские сигары, наливал бокал „Хеннесси“ и предавался разврату.

Впрочем, нельзя сказать, чтобы он радовался соседским неудачам и проблемам. Вовсе нет. Но в восприятии чужой беды он по духу был близок к журналистам: на всех закрытых семинарах и курсах для пишущей и вещающей братии неустанно повторяется, что лучшие дни для профессионального журналиста – это дни больших трагедий, ибо только в такое беспокойное и экстренное время у журналиста начинается серьезная работа, в которой он может показать, чему его научили. Все это, разумеется, не указывает на черствость и гнусную бессердечность журналюг – работа бойца спецназа, например, тоже заключается в том, чтобы бегать, бить и стрелять, но почему-то никому не приходит в голову называть его грязным садистом.

Старик в свои запредельные годы уже по состоянию здоровья не мог быть ни садистом, ни мазохистом, но всегда оживал, когда успеха на этом поприще добивался кто-то из соседей. А успехов у них в последнее время наблюдалось всё больше.

Он еще немного помял сигару в руках, потом отложил ее, передумав курить, налил себе в бокал немного коньяка и снова подкатился к окну. Во дворе на бортике детской песочницы сидел тот противный гармонист в тельняшке. Старик сейчас не мог его слышать и не видел его лица, но был уверен, что Петр горланит одну из тех отвратительных песен, что были написаны во времена строительства Днепрогэса и охоты на космополитов. Черт бы его побрал!

Да чтоб он вообще сдох, скотина!..

Старик залпом выпил свои праздничные сто граммов и едва не хватил бокал об пол.

Удержался в последний момент. Лечащий врач старика велел не волноваться ни при каких обстоятельствах, поскольку сильный стресс может его укокошить на месте. Радоваться чужой беде – да, но не прикармливать свою. Впрочем, «не волноваться» – стандартный совет, следовать которому так же трудно, как уговорить задницу не измываться над унитазом после соленых огурцов, запитых молоком. И едва ли лечащий врач, у которого таких чуть теплых стариков в районе наберется целый вагон, вкладывал в свои слова хоть толику искренней заботы.

Старик откатился от окна кухни, выехал в коридор и, не сбрасывая скорости на поворотах, переместился в темную спальню. Свет он включать не стал.

Дыхание участилось. Здесь за окном его ожидал совершенно иной пейзаж. Солнце почти село, только огненно-рыжий край простреливал сквозь частокол далекой березовой рощи, царапая глаза. Мрачный пустырь засыпал, погружался во тьму, и всего через несколько минут здесь будет черным-черно, и смотреть в окно с этой стороны будет не только неинтересно, но и страшно.

Старик подкатил кресло еще ближе, со вздохом опустил руки на подоконник. Пришло время ежевечерней медитации…

В последнее время ему почему-то виделась девушка в белом. Платье было длинное и роскошное, но на подвенечное не похоже, на ногах – белые же туфли. Волосы были черные и тоже длинные, и заплетены в толстую, похожую на канат косу. В волосах что-то блестело, какая-то брошь – вроде крылышек бабочки или чего-то подобного. Девушка улыбается, машет рукой, как будто прощается, и постепенно исчезает – просто тает в тумане. Зато вместо нее появляется Нечто… у старика до сих пор не было никаких мыслей относительно персоны этого второго типа, а так хотелось узнать, что означает это видение. Спросить у кого-нибудь – сочтут сумасшедшим и решат, что этот чудаковатый ветеран всех мировых войн и чуть ли не соратник Багратиона вечерами балуется травкой.