Дальше Констанс жаловалась на артрит, из-за которого пальцы превратились в настоящие когти: она даже одевалась теперь с трудом и не знала, сможет ли вообще держать в руках ручку. Но, как писала она, не стоит ее жалеть: у нее столько друзей в разных концах страны, она обучится жать на клавиши кончиком носа! Однако это письмо было последним.

После смерти отца месячные у Римы не отличались регулярностью. Теперь, когда они случились, стало понятно, откуда взялись вчерашняя усталость и сегодняшнее нежелание вылезать из постели. Ночная рубашка и простыни были испачканы кровью: все, что Тильда только что выстирала, опять подлежало стирке. Может быть, Риме следовало извлечь из этого урок. Но она предпочла погрузиться в размышления о том, что женщины удаляют обличающие пятна гораздо лучше мужчин. Этакое оружие из арсенала тайного женского знания. Предполагается, конечно, использование в мирных целях.

Рима приняла душ, оделась и пошла с горой постельного белья в помещение для стирки — не могло быть и речи о том, чтобы позволить Тильде выстирать это. Однако та уже запускала машину, чтобы приготовить простыни для Мартина. Все, что принесла Рима, пошло в общую кучу.

— Сегодня на обед будет особенный чай, — сообщила Тильда. — С листьями малины и кошачьей мятой.

Рима никогда раньше не имела дела с кошачьей мятой, но слово это звучало до невозможности игриво. Они пошли на кухню и стали дожидаться, пока закипит чайник. На холодильнике, прикрепленное магнитом, висело письмо от очередного поклонника.

Уважаемая миссис Эрли!

Я купила «Больничные кровати» на благотворительной распродаже. Мне нравится, когда в книгах есть рецепты, так что мне очень понравились Ваши «масляные пирожные». Но «полторы палки масла» меня удивили. Разве нельзя было дать более точное указание? Кто же измеряет масло в палках?

Поэтому мой интерес к книге резко упал. Я не собираюсь дочитывать ее, пока не узнаю от Вас про количество масла.

По радио Натали Мерчант умоляла родину покачать ее колыбель. [64] Капли дождя падали на дорожку, вода в купальне для птиц покрылась рябью. Рима уселась со своей чашкой за стол, где еще стояла чашка Тильды вместе с тарелкой, и жидкость из заварочного шарика стекала на остатки тостов. Рима лениво подумала о том, чт оза чай нужно приготовить для сына-который-приедет-к-обеду-но-не-столько-из-за-тебя-сколько-из-за-малосимпатичной-тебе-девушки.

Рядом с тарелкой Тильды лежал номер «Сентинела», слегка влажный по краям и сложенный так, что фотография Аддисон оказалась сверху. «А. Б. Эрли: гранд-дама убийства», — гласила подпись. То ли из-за игры света, то ли из-за угла, под которым падал Римин взгляд, зубы Аддисон казались просто лошадиными.

Рима поняла, что смотрит на стол так, будто это загадка, в которой надо разобраться, — что заключают в себе тарелка, чашка, газета? Как, должно быть, утомительно вот так смотреть на мир. И как трудно перестать делать это, однажды начав.

Несмотря на вчерашние открытия на чердаке, несмотря на сегодняшнее чтение писем, Рима еще больше утвердилась в своем решении бросить игру в детектива. И была почти уверена, что бросила. Собрав посуду — вероятные улики, — она положила ее в посудомоечную машину и села за стол, чтобы почитать про Аддисон.

Предполагалось, что статья служит анонсом к речи Аддисон перед библиотекарями — «Грани воображаемого», — но большую часть ее занимала биографическая справка. Особый акцент делался на роли Санта-Крус в жизни писательницы: ее отец-рыбак (все местные знали, что в действительности это ее дядя), ее работа в этом самом «Сентинеле»… Единственный абзац, в котором Аддисон цитировалась прямо, выглядел притянутым за уши. Приводились ее слова о том, что 11 сентября стало испытанием, которого американская система управления не выдержала, и что еще одна подобная атака уничтожит все остатки демократии в стране. Как люди не понимают, что нынешние правители способны устроить еще и не такое, если почувствуют угрозу своей власти?

«Разделяет ли Максвелл Лейн ваши политические взгляды?» — задал вопрос репортер.

«Как и всякий настоящий патриот. Он ведь теряет свои неотъемлемые права».

Собаки устремились на звук открываемой калитки — лающе-рычащий клубок. Рима встала посмотреть, кто пришел. У порога стоял Кенни Салливан, в почтальонском плаще и с почтальонской сумкой. Увидев Риму, он помахал рукой, чтобы та открыла ему, но ее опередила Тильда. Отряхиваясь от капель, Кенни протянул Тильде почту. Собаки весело вились у его ног. На самом верху лежал мокрый конверт без печати, без адреса и без имени отправителя.

— Это было в ящике, — объяснил почтальон.

Рима взяла конверт. Внутри его, похоже, было что-то более объемистое, чем листки бумаги. Рима протянула конверт между пальцами: определенно, что-то было.

— Чаю? — спросила Тильда у Кенни.

— Не откажусь. Там чертовски холодно и мокро.

Кенни выбрал черничный. Все трое уселись за стол.

— Как она жутко тут выглядит, — заметил он, увидев портрет Аддисон; Рима, прочитав газету, сложила ее обратно.