— По какому поводу траур? — поинтересовалась Яринка, обратив внимание на то, что между Андреем и его мамой повисло напряжение.

— Так он же сессию завалил, у него пересдача. А друзья телефон обрывают, заниматься не дают, — простодушно пожаловалась женщина.

— Я погощу у вас дня три, хорошо? У меня выходные, — Яринка недобро прищурилась.

В течение трех дней все друзья Андрея знали, что пока он не пересдаст сессию, то ему лучше не звонить. Опасно для жизни. Светлана Трофимовна довольно улыбалась, слушая, как мягко, но с металлом в голосе советует Яринка этим самым друзьям не беспокоить Андрея.

— Ат черт! Все равно ведь не успею и подготовиться, и нарисовать альбом, — воскресное утро было омрачено.

— Чего там рисовать? — подала голос Яринка.

— Альбом по гистологии. Там дофига, за день не успеть, а ведь еще и к зачету память освежить надо…

— Давай свой альбом. С тебя чай и бутерики.

— Поучись у человека трудолюбию, Андрюша, — Светлана Трофимовна едва не порывалась размять плечи Яринки, когда та к шести часам вечера встала наконец из-за стола и распрямила спину. Альбом был готов.

— Этому не научишься, это врожденное, — улыбнулся Андрей. — Ей дай сизифов камень, так она на гору закатит. И не сорвется.

И все же Андрея отправили на дачу, подальше от соблазнов, пока готовится к следующему экзамену. Однако он умудрился прихватить с собой Яринку, чтобы не было совсем одиноко в поселке. Там их и застала Светлана Трофимовна, приехавшая проведать сына и привезти продукты.

— Ой, так ты с Ирочкой. Это даже лучше, — улыбнулась женщина, усаживаясь в кресло напротив Яринки, вникающей в учебник биологии. — А ты чего стоишь? В магазин иди, вот деньги. А то помрете с голоду, — она почти в приказном тоне выпроводила сына из комнаты.

— Девочки, я вам не мешаю? — произнес Андрей по возвращению, умильно и почти ревниво наблюдая за увлекательной беседой матери и девушки. Они и не заметили, что он минут двадцать стоит в дверях и улыбается.

— Эх, уметь бы правильно спрашивать тебя, какие тайны бы раскрылись? — сокрушался Андрей по окончании сессии.

— Ты опять о том же? Еще не надоело? Ладно, Таро, с ними как бы понятно, но эту-то байку опять зачем?

— Затем, что, наверное, ты имеешь высшее образование по микробиологии, раз большей частью сдавала сессию за второй курс вместо меня, да еще и репетитором работала, — с легкой издевкой ответил Андрей. Яринка поперхнулась, не зная, что сказать. Ведь он говорил правду: разве что на экзамены вместо него не ходила, но всю письменную работу проделала. Более того, готовила его, поправляла, почти муштровала. И не понять, откуда знания взялись.

— Пожалуй, пришло время снять с тебя последний покров.

— Зачем? Ты же сам говорил, что сноходцем лучше не быть. Разве не пробудится он полностью?

— Пробудится. Но мне настолько интересно, что на все остальное наплевать.

— Дай руку, иди за мной…

Комната погрузилась в полумрак, который едва рассеивали огоньки свечей. Никакого электричества, только естественный огонь. Никаких символов, кругов, пентаграмм. Пустота и тишина. Ни заклинаний, ни нашептываний. Всего лишь прикосновение, и Яринка уже идет, бежит в тёмной пустоте, наитием ощущая — впереди выход. Казалось, сюда её втянул Андрей. Но нет его. Она одна. И только продолжает путь, понимая, что останавливаться нельзя. Вот и дверь. Всего лишь открыть. Даже входить не надо. Все случится само собой.

Протянуть руку, сжать ручку в пальцах, потянуть на себя. Тяжелая дверь открывается с трудом. И вдруг резко распахивается, вакуумом затягивая вовнутрь. Слепящий свет сменяет темноту, мгновенно отдаваясь резью в глазах. И…

Первый

Трепетные лучи утреннего солнца золотили траву, мелкими кустиками растущую на утёсе. Дрожащие капли росы мерцали и переливались радужными цветами, отражая и преломляя робкие рассветные лучи. Неспешное пробуждение природы очаровывало и заставляло расслабиться в ожидании тёплого оранжевого диска, неторопливо выплывающего на небосклон.

В несмелых лучах, на самом краю утеса сидел, свесив ноги в пропасть, Крылатый. Огненные перья пылающих крыльев потускнели и словно погасли, покрывшись тонким налётом пепла, — крылья были сломаны. В чертах лица Крылатого не было ни страдания, ни боли, только какая-то отрешённость и опустошённость во взгляде. Только едва заметная грусть.

Он просто сидел над пропастью и размышлял, что же ему делать дальше, если он больше не сможет летать. Или сможет? Может, всё-таки заживут, исцелятся сломанные крылья, и задорный разухабистый ветер снова будет свистеть в размахе пылающих крыльев, бить в лицо хулиганскими порывами и снова играть с Крылатым в догонялки?

Погоня за ветром — это было то единственное, ради чего жил Крылатый. Это было то, ради чего стоило жить. Заливистый серебристый смех, перемешанный со свистом ветра в крыльях, — это то, о чём никогда не забыть.

"Это то, чего не вернуть". Крылатый понимал это, и ему было грустно. Не зная, как жить дальше, он просто сидел, глядя в пропасть и наматывая на палец прядь огненно-рыжих волос. Таких же пламенеющих, как и крылья. В сиреневых глазах поселилась пустота.

Он не был ангелом, он не был демоном. Он просто был Крылатым — чистым порождением огня и неба. Когда-то он был весёлым и любил смеяться, любил стоять на краю утеса и петь песнь ветра, позволяя этому самому ветру ласкать его рыжие волосы, рассыпая огненные пряди по плечам, запутывая их и играя с ними.