Неподалеку, между рекой и автомобильным заводом, находился большой парк. Акеми увидела гопников, избивавших какого-то типа. Мелькнула оранжевая куртка, и Акеми поняла, что это мышиный благодетель. Освещения в парке почти не было, немногочисленные фонари, нервно подмигивая, испускали бледно-голубые конусы света. Мышиный благодетель корчился на земле. Он вскидывал руки, стараясь закрыть живот и голову, но нападавшим удавалось найти незащищенные места. Они отходили на два-три шага, разбегались, словно подавая угловой, и били носком ботинка. В неверном свете их силуэты были похожи на мятущиеся призраки. «Ничего, красиво. Прямо театр теней какой-то», — подумала Акеми, проходя мимо.

В кармане куртки она нашла монету в пятьсот иен и три бумажки по тысяче. Акеми зашла в торговые ряды, нашла кафе и заказала себе горячий шоколад. В кафе никого не было. Официант принес шоколад и сразу же пустился в разговоры.

— Вам нравятся горы?

Акеми ответила, что нет, не особенно.

— Я тоже не любитель... Но вот когда солнечные лучи касаются снежных вершин... Очень красиво. Видели когда-нибудь?

Акеми сказала, что видела. В деревне она имела удовольствие постоянно любоваться таким зрелищем, но ничего особенного в нем не находила. У официанта было очень доброе лицо. Акеми подумала, что он, наверно, самый худой человек, которого она когда-либо встречала.

— Знаете, почему я говорю вам все это? Я хочу провести эксперимент... На самом деле я снимаю кино.

— Кино?

— Ну да... пытаюсь. Вы что-нибудь знаете о кинофестивале, который организует «Пиа»?

— Пиа?

— Да-да, зрелищная комиссия. Они продают места. У них еще билеты такие... Вам это ни о чем не говорит?

— Я никогда не была ни в кино, ни на концертах.

— Ах вот как! «Пиа» все знают.

— Да вы что?

— Ну, и я хочу представить среди прочих и мои произведения. Восемь миллиметров. Терпеть не могу видео. Я снимаю только на восьмимиллиметровой пленке. У меня была камера «Боллекс», но я разбил ее случайно... Так что пришлось позаимствовать у друга, правда, очень старую. У меня есть приятель, так вот его отец — очень известный ученый, профессор. Занимается исследованием бактерий, что ли. А еще он известен тем, что совершает восхождения на горы. Как же это он называл? Ну, не важно. Короче, вместе с очень известным альпинистом он покорил множество вершин, был даже в Гималаях. Круто, правда? В Гималаях! Но он умер.

— Как это, умер?

— Вот так, взял и умер. Вот он и дал мне восьмимиллиметровую камеру. Ей по меньшей мере лет сорок. Когда она работает, то издает такой классный звук «ш-ш-ш-ш-ш-ш».

«Ах вот как», — произнесла эта странная девица и стала медленно пить свой шоколад. Каору сначала подумал, что она интересуется искусством, но не тут-то было! «Если она не артистка, то зачем тогда так одевается?» — подумал он. Но, невзирая ни на что, он продолжал рассказывать ей о солнечных лучах и горных вершинах.

— Сначала эту камеру нужно было хорошенько вычистить. Но у меня совсем не было времени. Ну, разумеется, из-за актрисы! Небольшая задержка, и она уехала бы на Сайпан. Она манекенщица...

Так что я использовал восьмимиллиметровку, но не знал, будет ли она вообще работать. К тому же я до конца не понимал, как ею пользоваться, и просил своего приятеля вставлять каждый раз пленку. Да, и специальной комнаты у меня тоже не было. Короче, так я и снимал. Но дальше меня ждал ба-а-льшой сюрприз! Не осталось ничего из того, что я снимал! Я вчера смотрел пленку—черным-черно. Вот задница-то! Я сам проявлял ее. Правда, на одну секунду, одну-единственную секунду там появляется изображение залитой солнцем горной вершины. В стиле «Проблески подсознания». У меня мурашки по коже пробежали. Когда подумаешь о чем-нибудь подобном, обязательно пойдут мурашки по всему телу! Я подсчитал количество кадров. Семнадцать! В секунду проходит двадцать четыре кадра, значит, продолжительность записи будет ноль, запятая, чего-то там... Не знаю, поймете ли вы. Я никогда еще не видел подобного. Эти кадры сделал тот самый профессор. Пленка старая, краски немного выцвели... Там какой-то оранжевый оттенок, словно пленка была засвечена. И все в таких тонах, представляете? Блестяще! Вот это кино, вам не кажется?

— Да, конечно, — кивнула девица.

От ее куртки несло какой-то тухлятиной. Каору, довольный, что ему наконец удалось хоть кому-то рассказать свою историю, отошел от столика.

IX - НОРИКО

Каору посмотрел на часы. Рабочий день заканчивался через пятнадцать минут.

— Ну ладно, никого больше нет, так что можешь идти, — сказал хозяин за стойкой.

Хозяин — спокойный мужчина лет сорока. Он начал свое дело, потому что любил варить кофе.

— Какой аромат, ты только понюхай...

Он был женат, но жил один. При этом он не был гомосексуалистом. Когда Каору только приехал в Токио, его постоянно доставали гомосеки...

— Каору, можешь идти переодеваться, — спокойно добавил хозяин, размалывая кофейные зерна.

— Так ничего уже не ходит. Я пока останусь ненадолго. Можно? — спросил из-за стойки Каору, где он вытирал стаканы.

— Ну разумеется. Вот смотри, я сделаю тебе кофе из турецких зерен. Мало кто их видел, но кофе действительно превосходный. — Хозяин поставил на полку новую коробочку.