— Клиа, — окликнул он.

Я болезненно сморщилась, готовясь к самому странному объяснению за всю мою жизнь, но Бен выглядел совершенно измученным. Как будто последние десять минут лишили его всех сил. Он наконец отпустил свои волосы и виновато посмотрел на меня:

— Я должен показать тебе кое-что внизу.

— Что? — я не могла представить, что же он может показать мне в моем собственном доме, и просто шла за ним два лестничных пролета. А он повернул к фотолаборатории моего отца.

— Бен… — недовольно предупредила я.

— Знаю. Но мы должны туда войти.

Я едва подавила в себе порыв с воем вцепиться в него и отшвырнуть в сторону, когда его рука легла на дверную ручку. Лаборатория была папиным священным местом. Сколько я себя помнила, никто не смел нарушать закон: либо ты входишь туда вместе с папой, либо стучишь в дверь и ждешь его приглашения. Пребывание в лаборатории было возможно только по приглашению и вместе папой. А это означало, что на протяжении последнего года дверь в нее оставалась закрытой Войти туда без него значило осквернить святыню.

— Он сам хотел бы, чтобы ты увидела это, Клиа! — заверил Бен — Поверь мне.

Впервые в жизни я почувствовала гнев по отношению к Бену. Ведь Грант Раймонд был моим папой! Так откуда Бену знать, чего хотел бы мой отец? С моих губ едва не слетел горький ехидный ответ, но меня остановило лицо Бена, бледное, как у призрака. Что-то было не так, и у него была веская причина привести меня именно сюда, в лабораторию. И мы вошли.

Как и папин кабинет, лаборатория представляла собой беспорядочное скопление бумаг, книг и самых различных инструментов. Однако если в кабинете был рабочий хаос, то здесь царил хаос увлечений. Цифровая фотография числилась среди них, и три больших монитора высились среди полного бедлама, состоявшего из фотобумаги, использованных картриджей и мотков проводов. Все это валялось вперемешку с переложенными закладками томами по мировой истории и мифологии со всего мира.

Присмотревшись к ближней стопке книг, я увидела биографию Вильяма Шекспира и почувствовала болезненный укол в сердце. Мне так не хватало папы! Я, как алчный скряга, старалась копить и хранить даже самые мелкие воспоминания о нем и вот выясняется, что я уже успела напрочь забыть о том, как в последние полгода перед своим исчезновением он увлекся Шекспиром! Мама вообще отказывалась это понимать. Годами она уговаривала папу сходить с ней в театр. И тут ни с того ни с сего он вдруг начинает дотошно копаться во всем, что было посвящено жизни и творчеству великого Барда: пьесы, сонеты и бесконечные комментарии критиков и литературоведов. В этом был весь папа. Если он чем-то занимался, то не упускал ни одной мелочи.

Бен открыл кладовку, где папа хранил свои камеры: от новейших цифровых моделей до таких раритетов, которые уже не купишь ни у одного антиквара. Здесь даже лежал давно вышедший из строя поляроид, который просто было некогда выбросить. Я не удержалась от болезненной гримасы, следя за тем, как Бен роется на полках и перекладывает камеры с места на место.

— Ты там поосторожнее, — не выдержала я.

— Прости. Почти нашел.

Он отложил в сторону еще два фотоаппарата, поднялся на цыпочки и нажал на какую-то точку на задней стенке кладовки. Да что же он делает?

— Вот! — пропыхтел он.

— Что вот? О чем это ты?

Он не ответил, а взял табурет и поставил его у противоположной стены, увешанной фотографиями в рамках. Большинство из них папа сделал сам — например, мою круглую улыбающуюся мордашку, запечатленную в трехмесячном возрасте, форматом 24x30. Некоторые из снимков сделала я — хотя бы вот эту голенастую девчонку, срывающую финишную ленточку на школьном кроссе.

Но пока Бен залезал на табурет, я успела заметить, что одна из рамок отстала от стены. Это было изображение пары грязных исцарапанных сосудов, наполовину погруженных в землю — тех самых предметов, которые сделали папу мессией для фанатов Нью-Эйджа. Их сайты в Интернете захлебывались от восторга, живописуя подробности открытия «Древних сосудов с Эликсиром Жизни».

Действительно, не кто иной, как мой отец, основал фонд, финансировавший поиски этих сосудов, и лично ездил в Италию, чтобы руководить раскопками. И когда сосуды обнаружили, даже центральные каналы новостей уделили этому событию немало внимания. Правда, все они не преминули с сожалением уточнить, что хотя сосуды явно настоящие и очень древние и, скорее всего, являются именно тем, что папа искал, несмотря на свое несомненно важное значение для археологии они также несомненно пусты. Никакого Эликсира Жизни в них не было и в помине. Но папу это не сильно огорчило. Он гордился своим открытием и успел сделать не один десяток снимков, прежде чем передал сосуды в Национальный музеи в Риме.

И вот теперь один из этих снимков маскировав тайник, о котором прекрасно знал Бен… Тогда как я даже не подозревала о его существовании. Бен отворил дверцу до конца и вытащил переполненную бумагами папку. Он присоединился ко мне за длинным столом, за которым папа обычно работал, расчистил место и положил папку.

Фотографии. Папка была до отказа набита множеством фотографий.

— Как твой папа объяснил тебе то, что взял меня на работу? — спросил Бен.

— Потому что ты очень много знаешь, — тут же ответила я.