Город просыпался постепенно. Первыми погнали по улицам своих еще горячих со сна коз пастухи, неумытые ранние птахи. Козы норовили разбрестись и рассеянно звякали колокольчиками, пастухи пронзительно дули в свои свирели. Море обдувало крыши своими утренними испарениями: настал час водорослей и песка. Вдали, в полях среди холмов, паслись стада белых буйволов, тонувшие в тумане; быки, белые, как сама меловая Лукания, пристально смотрели в сторону Апеннин.

— Идем завтракать, — позвала матрона.

— Сначала я схожу на реку за ветками и листьями, — ответил Гегион с улыбкой. — Надо же украсить дом к торжественному вступлению триумфатора в город!

— Но не до завтрака же! — возразила матрона.

— Я возьму с собой мальчишек, — сказал Гегион. — Потом они помогут нам украсить дом.

— Мальчики останутся здесь, — сказала матрона. Она была дочерью колониста, а колонисты были противниками фракийского князя и расхаживали с мрачным выражением на враждебных патриотических лицах. Возможно, они испытывали страх.

— Значит, я пойду один, — решил Гегион.

— Прямо так, в белье? — удивилась матрона.

— Что-нибудь накину. Увидишь, как много веток я притащу.

Он стал спускаться. Матрона последовала за ним, раздраженно ворча. Внизу Публибор, единственный домашний раб, кормил собаку.

— Пойдешь со мной на реку, — приказал Гегион рабу. — Мы наберем веток и листьев. И ты с нами, — сказал он собаке, зверю ростом с теленка, с лаем рвавшемуся с цепи.

Так они и пошли: Гегион первым, в нескольких шагах за ним раб. Собака то забегала вперед, то отставала и тут же стремительно нагоняла людей. На краю города, где стена, окружавшая сады, была уже не из камней, а из глины и навоза, они повстречали зеленщика Тиндара, толкавшего в сторону города тележку со свежим салатом и травами.

— Куда в такую рань? — спросил зеленщик.

— Вот, веду раба и собаку за листвой и ветками, чтобы украсить дом в честь вступления в город фракийского князя, — объяснил Гегион.

— Между нами говоря, — сказал Тиндар, прислоняя тележку к ограде, — я слыхал, что на самом деле он не имеет права ни на какие титулы. Болтают, что он был гладиатором и разбойником, если не хуже.

— Чепуха! — отмахнулся Гегион. — О могущественных людях всегда ходят сплетни. Достаточно того, что он отвесил Риму хорошую оплеуху. Второй Ганнибал — вот кто он такой! Да и перемены давно назрели.

— Пожалуй, — согласился зеленщик, не любивший препирательств. — Но еще ведь поговаривают, что он дарует всем рабам гражданские права, отберет у людей деньги и дома, вообще все перевернет вверх дном…

— Чепуха! — повторил Гегион и обернулся к своему молодому рабу. — Вот ты хотел бы больше не служить мне, начать новую жизнь?

— Пожалуй, — ответил Публибор.

— Вот видишь! — сказал зеленщик, снова впрягаясь в свою тележку. — Опасная затея!

Гегион отнесся к ответу раба как к шутке.

— Вот нахал! Всего-то потому, что хозяйка строга? Мне самому от этого не сладко. Я ведь хорошо с тобой обращаюсь?

— Ты — хорошо. — Юноша был сосредоточен. Он ко всему относился серьезно и взирал на мир без улыбки. Гегион впервые обратил внимание на выражение его лица, вообще на то, что у него есть лицо. Это заставило его задуматься.

— Я ведь даже позволил тебе вступить в общество взаимной кремации!

— Верно.

— Мы с ним состоим в одном обществе, — подсказал зеленщик. — Позавчера у нас было собрание.

— Вот видишь! — удивленно воскликнул Гегион. — Совсем как свободный человек.

— Других привилегий у меня нет, — напомнил Публибор.

— Как это нет? — еще больше удивился Гегион. — Да, наверное, так велит закон… Но и это кое-что. В своем завещании я распоряжусь о твоем освобождении. Наверное, по-твоему, я зажился?

— Да, хозяин.

Гегион усмехнулся, зеленщик вздохнул.

— Что я тебе говорил? Все это опасно. Советую его выпороть.

— Значит, тебе так важна свобода? — не унимался Гегион. — А по-моему, это иллюзия. Разве ты не признался только что, что у меня тебе хорошо?

— Эта так.

— Ты накопил денег.

— Накопил.

— То-то и оно! — воскликнул зеленщик. — В прежние времена это было бы невозможно. Собственность разжигает аппетит. Лучше отними у него сбережения и вели выпороть.