Шрифт:
Миниатюра из рукописи XV в.
«Смятение праведных».
ГЛАВА XL
ДЕСЯТАЯ БЕСЕДА
О правдивости
Тот, кто правдив, не думает о том, Что древний свод идет кривым путем. Ведь не помеха мчащейся стреле Бугры и буераки на земле. Ум направляет к цели — по прямой. От цели отдаляет путь кривой. Высокого познания мужам Любезен звонкий най за то, что прям. А чангу крутят каждый раз колки, Чтоб струны были прямы и звонки. Копье достойно богатырских рук; Веревкой вяжут караванный вьюк. Свеча высоко на пиру горит, Сердца гостей сияньем веселит. А по кривой летая, мотылек Попал в огонь и крылышки обжег. Прям кипарис и к небу устремлен, И никогда не увядает он. А гиацинт деревья обвивал, И почернел под осень, и увял. Пряма на таре звонкая струна; А лопнет — в кольца скрутится она. Коль по линейке строки пишешь ты, Калам не отойдет от прямоты. А коль наставишь точки, как пришлось, Вся рукопись пойдет и вкривь и вкось. В сияние одетая душа — Как ни была бы пери хороша, Хотя б красавицы вселенной всей Склонялись, как служанки перед ней, Хотя б огнем ланит, венцом чела Она весь мир испепелить могла, — Но коль живой сердечной прямоты В ней нет, то ею не прельстишься ты; Она прямыми стрелами ресниц Не поразит и не повергнет ниц. И не привяжется душою к ней Никто из чистых искренних людей. Коль верные михраб не возведут, Намазы их напрасно пропадут. Будь благороден, пишущий! Пиши Правдиво перед зеркалом души. Тот прям душой, чей правду видит взор; Рукою гибкой обладает вор. Когда же явным станет воровство, Палач отрежет кисть руки его. В косых глазах, так говорит молва, — Одно явленье видится, как два. А в вечном и едином видеть двух Есть многобожие; запомни, друг! Был непостижный дар всезнанья дан Великому, чье имя Сулейман. Царь Сулейман — владыка и пророк — Наполнил славой Запад и Восток. В песках, где даже коршун не живет, Он словом воздвигал дворцовый свод; На облаках ковер свой расстилал, В походе ветер, как коня, седлал; Заставил дивов, пери, свет и тьму Повиноваться перстню своему. Была на перстне надпись; смысл ее: «В правдивости — спасение твое!» Живет в наш век султан, хакан времен, — Нет, не хакан, а Сулейман времен; Тот, чей престол вздымается в зенит, Чьим блеском затмевается зенит. Ему отважных преданы сердца; Как небо в звездах — свод его дворца. Джемшида он величием пышней, Войсками Искандара он сильней. Он близ Хурмуза ставит ратный стан, Там, где когда-то правил Сулейман. По вечной воле разума времен, Как Сулейман, он перстнем одарен. Тот перстень сила звезд ему дала, Чтоб совершать великие дела. Не лал бесценный славен в перстне том, А надпись на окружье золотом. Я изумился, прочитав ее: «В правдивости — спасение твое!» Пусть этот перстень мощи не дает, Владелец перстня мощь в себе найдет. И каждый будет жизнь отдать счастлив Владыке, что к народу справедлив. Правдивость — сущность истинных людей; Два главных свойства различимы в ней. Вот первое: не только на словах, Правдивым будь и в мыслях и в делах. Второе: сожалей о мире лжи, Но правду вслух бестрепетно скажи. И оба свойства эти хороши, И оба — знак величия души… О, если б каждый лживый человек Поменьше лгал! — Но не таков наш век… Так мыслит в наше время целый свет, Что слово правды хуже всяких бед! Там, где ты ищешь правды, прямоты, Лжи закоснелой вижу я черты. «Страной неверных» дальний Чин зовут, Но верность и правдивость там живут. Хоть правда от природы всем дана, Но всем потом не по сердцу она. Где сердце ты правдивое найдешь Средь изолгавшихся, чья правда — ложь? И кто правдив сегодня — о, как он Гоненьем и нуждою угнетен! Взгляни на время! Видишь, как оно В движении своем искривлено. Как циркуль движутся пути светил, Но циркуль тот «прямой» не начертил. Правдивым — слава! Но у них всегда С коловращеньем времени — вражда. Калам писца стезей спешит прямой, И платится за это головой. Был прям «Алиф», но в плен его взяло Петлею начертание «Бало». [20] Веревка прямо, как струна, в шатрах Натянута; но вся она — в узлах. По линии прямой — метеорит Летит к земле; и, падая, горит. Свиваясь в кольца, древняя змея Над кладом дремлет, яд в зубах тая. Чарует сердце новая луна, Хоть, словно серп, она искривлена. А сколько завитков вокруг чела Накручивают, чтоб чалма была? Нет, нет! Не то хотел сказать я вам, — Видать, ошибся быстрый мой калам! Над нами искривлен небесный свод, Но в правде сердца истина живет. Свеча сгорает, изливая свет, И для свечи отрады большей нет. А яркий росчерк молнии кривой Блеснет — и поглощается землей. Садовник, чьи орудья — шнур и взгляд, Кустарник дикий превращает в сад. Когда широкозубой бороной Не заскородишь пашни поливной, Напрасно будешь землю поливать, Напрасно будешь урожая ждать. И зеркала поверхность — чем ровней, Тем отраженье в зеркале верней, Тем ярче в нем сиянье красоты И резче безобразия черты. Так солнца диск в озерах отражен, А кривизною зыби — искажен. Когда ты по невежеству солжешь, То, может быть, — не в счет такая ложь. Но тот — неверный, не мужчина тот, Кто делом лжи, как ремеслом, живет. И сколько бы ни ухитрялся он, В конце концов он будет обличен. И если он обманет весь народ, То все же от возмездья не уйдет. Хоть целый век обманывай глупцов, Но выдаст ложь себя — в конце концов. Рассвет вещает наступленье дня, Обманчив яркий блеск его огня. Фальшивыми монетами платеж Подсуден. Что же не подсудна ложь? Ты в злобе клялся ложно, может быть, Но ложь свою ты можешь искупить. Тому, кто средь людей слывет лжецом, Народ не верит никогда, ни в чем. И если правду будет говорить, Он никого не сможет убедить. Обманщик он! — трубит о нем молва, Ему не верьте! Ложь — его слова! В народе имя доброе навек Утратит, изолгавшись, человек. Коль правда весь народ не убедит, Ложь эту поросль правды заглушит. Когда не можешь правды ты сказать — Молчи, терпи и жди, но бойся лгать. 20
Был прям «Алиф», но в плен его взяло // Петлею начертание «Бало». — «Алиф» — см. примечание 3. Бало — несчастье.
ГЛАВА XLI
Рассказ о птице — лгуне-тураче
Жил у подножья гор, в лесу большом Могучий лев, с небесным схожий львом. Но, не страшась в округе никого, Боялся он за львенка своего. Все муравейники он разорил, Чтоб муравей дитя не укусил. Испытывая постоянный страх, Таскал повсюду львенка он в зубах. Жил там один турач, гласит молва; Он пуще коршуна боялся льва. Лев проходил, детеныша держа. Турач, от страха смертного дрожа, Вдруг перед носом льва взлетал, крича. А лев пугался крика турача. На миг сильней он челюсти сжимал, Чтобы в беду детеныш не попал; И сам, не рассчитавши страшных сил, Невольно львенку раны наносил. От этого душой терзался лев, Вернее — просто убивался лев. И чтоб конец несчастью положить, Он с этим турачом решил дружить. Сказал: «Не причиню тебе вреда! Так поклянемся в дружбе навсегда. Ты всякий страх забудь передо мной, Сиди себе в своих кустах и пой. Я здесь среди зверей слыву царем, А ты придворным будь моим певцом. Мне убивать тебя корысти нет, Сам знаешь — бык мне нужен на обед. Враги твои — охотники одни; И ты остерегайся западни. Но если в сеть ловца ты попадешь — То знай: во мне спасителя найдешь. Твой крик услышав, я примчусь бегом И вмиг с твоим разделаюсь врагом. Вот этой страшной лапою моей Спасу тебя от вражеских сетей!» Так лев могучий мягко говорил, Что сердце турача обворожил. Вот лев и птица в дружбе поклялись И впрямь, как братья кровные, сошлись. Где лев свирепый в полдень отдыхал, Туда турач без страха прилетал. И даже, шла о нем в лесу молва, Садился смело он на гриву льва, Как птица легендарная Анка На гребень царственного шишака. Порой — «На помощь!» — в шутку он кричал; За это лев сердился и ворчал: «Эй, друг, не лги, со мною не шути! Ложь до добра не может довести». Но турачу понравилась игра. «На помощь!» — он в кустах кричал с утра, А лев устал его увещевать, Не стал на крик вниманья обращать. Так жил шутник до рокового дня, Когда его поймала западня. Беспечно начал он зерно клевать И в сеть попал, а сеть не разорвать. Он закричал: «На помощь, — друг, скорей! Один я тут не вырвусь из сетей!» Спросонья лев подумал: «Снова крик… Какой обманщик! Экий озорник! Сто раз напрасно он меня пугал, Сто раз его спасать я прибегал. Сто раз обман устроивши такой, Он только потешался надо мной!..» О помощи не докричался лжец — Попал в беду, настал ему конец. Тому, кто никогда нигде не лжет, Без спора верит на слово народ. * * *
Будь, Навои, прямым в своих речах, Будь искренним в напевах и стихах! О кравчий, дай отрадный мне фиал, Чтоб выпил я — и льву подобен стал! Пускай пирушку озарит свеча! Пускай дадут кебаб из турача! ГЛАВА XLII
ОДИННАДЦАТАЯ БЕСЕДА
О возвышенности звезд на небе знаний
ГЛАВА XLIII
Рассказ о встрече имама Фахра Рази и султана Мухаммада Хорезм-шаха в бане
Познания взыскующих притин, Имам всех верных в мире Фахраддин В Хорезме свой шатер установил, Но Хорезм-шах его не посетил; Мол — как живешь? Не надо ли чего? И Фахраддин не посетил его. Шах устыдился, встречи стал искать, Имам не захотел его принять. И не могли их люди помирить, Завесу отчужденья приоткрыть. Имам великий в баню раз пошел; Шах в ту же баню в тот же час пошел. И там — в пару, в горячих облаках, Ученого спросил хорезмский шах: «О мудрый муж — прославленный везде, Скажи — что нас на Страшном ждет суде? Кому, какие муки суждены Там — на путях загробной стороны?» Уместно — в бане — задал шах вопрос. И так имам ответно произнес: «Ты знать хотел, что там — за гранью тьмы? Так знай: все там, как в бане, будем мы. Там нищий и султан, во всем равны, Предстанут пред судом — обнажены. Ты голым в баню Страшного суда Войдешь, венец оставив навсегда. А я на грань судилища того Вступлю в сиянье знанья своего. Ты здесь могуч и самовластен был, Ты будущего сам себя лишил!» * * *
О Навои, познанием живи, В деяньях знание осуществи! Эй, кравчий, дай вина познанья нам, Чтобы молитву позабыл имам! А пьющим то вино — как дольний прах И золотой Хорезм, и Хорезм-шах! ГЛАВА XLIV
ДВЕНАДЦАТАЯ БЕСЕДА
О людях Калама
ГЛАВА XLV
О том, как возвеличился Якут благодаря своему прекрасному почерку, высокому искусству калама и кисти
На ветке сада бренности живой Был в Сухраварде славен шейх святой. Он дива вожделений истребил, В зените истины кометой был. Раз во дворец халифа шейх пришел, Как милость вечного в долину зол. И как Хиджас пред Меккой, перед ним Державный преклонился Мутасим. [21] На трон пришельца усадил халиф И рядом сел, беседой с ним счастлив. Ларец один, в нем — пара жемчугов, Как две звезды в созвездье Близнецов. Шейх говорил, что путь наш — тарикат. Халиф ему внимал, потупя взгляд. И слушали, дыханье затая, Придворные, царевичи, князья. Окинул взглядом шейх огромный зал И вдруг — в толпе Якута увидал. И он, стремительно покинув трон, Якуту отдал поясной поклон. Халиф сказал: «Посмею ли спросить, Я сам тебе по-рабски рад служить; За что же честь ему! Кто он такой, Что ты пред ним склонился головой?» Ответил шейх: «Он, средь людей дворца, Единственный — по милости творца. Ты сам отличья выше дать не мог Той степени, что дал ему сам бог! Искусством переписывать Коран Он славится до отдаленных стран. И с ним никто в искусстве не сравним, Вот почему склонился я пред ним». Халиф был несказанно изумлен, Якута скромного возвысил он. С тех пор в покоях царского дворца Он занял место главного писца. 21
И как Хиджас пред Меккой, перед ним // Державный преклонился Мутасим.— Хиджас — название области в северо-западной части Аравийского полуострова (букв. барьер). Мекка — главный город Хиджаса, место паломничества мусульман. Мутасим — халиф исламского государства (833–842).
* * *
О Навои, перечеркни слова, В которых нет дыханья божества! Друг, яхонтовым нас пои вином, Покамест до Багдада не дойдем! Чтобы опорой сильной я владел, Чтоб камень желтый яхонтом зардел! ГЛАВА XLVI
ТРИНАДЦАТАЯ БЕСЕДА
О тех, кто приносит пользу людям
ГЛАВА XLVII
Рассказ о том, как Айюб указал дорогу вору
ГЛАВА XLVIII
ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ БЕСЕДА
Жалоба о построении судьбы
ГЛАВА XLIX
Рассказ о том, как Искандар завоевал весь мир
ГЛАВА L
ПЯТНАДЦАТАЯ БЕСЕДА
О пьянстве
О ты, что в радость плотскую влюблен,
Невежества вином ты упоен.