Пока одевалась, взмокла. Сейчас весна, скоро лето, жарко будет… Я ж заживо сварюсь! Ох мамочки! Бедные средневековые рыцари… Бедные наши парни из мастерской на летних фестивалях! Как же они весь день выдерживали?!

Немного отлежавшись и остыв, вернулась к дальнейшим раскопкам в сумке. Нашлись краюха хлеба, четверть головки сыра, мех литра на три воды, полный. Смерть от голода и жажды мне не грозит, во всяком случае — в ближайшие дни. Смена белья, скатка из одеяла, закопченный котелок, завернутый в тряпицу… На дне сумки обнаружила кистень. Ух ты! Клевец, пернач, кистень, меч… Да у меня прямо целый арсенал! Только меч выбивался из общей композиции. Интересно, кто ж такие наемные клирики, что с таким количеством смертоубийственного железа ходят?! Посмотрела на свои руки — кулак, как у доброго мужика, — сбитые и намозоленные костяшки пальцев — совсем бойцовские! Хех! Это что ж я делать должна, раз считаюсь клириком-наемницей? В чем тут суть заключается, что от меня требовать будут? Поймать бы кого, расспросить про тонкости, ведь знания, спрятанные в голове, пока молчат, выдав только общие понятия. Я уж начала привыкать к внезапно всплывающим подсказкам. Хотя с малышом, можно сказать, крупно повезло — практически все по наитию сделала. А ведь в следующий раз такое счастье может и не случиться: не успею в книжке покопаться, посидеть, подумать, как с новой тварью справиться, или очередное необходимое «озарение» не произойдет.

Закончив обследование сумки, я все аккуратно перепаковала, сложив в одну, и принялась за разбор оружия. Развернув, обнаружила сданный гномам нож, пернач, клевец и меч с поясом. Нож тут же неосознанным движением запихнула в сапог, и только потом поняла, что именно сделала. Хмыкнула, конечно, более по привычке, нежели от удивления, и продолжила осмотр. Пернач был обыкновенный, с шестью гранями — цельнометаллическая ручка сантиметров семьдесят длиной, обмотанная кожей рукоять, сверху все это увенчано большим шипом. Просто, надежно и удобно. Клевец — узкий граненый, чуть загнутый книзу и напоминающий кирку клюв, молотообразное утолщение на обухе, длинная ручка с хорошим балансом. Красотища, одним словом, если не задумываться, для чего применяется. Кистень — шипастый шар на недлинной цепочке, прицепленный к деревянной рукояти, — вещь, конечно, хорошая, но знать бы еще, как толком с ней обращаться. Ведь можно себя покалечить вместо противника или, чего доброго, зацепиться за что-нибудь и остаться без оружия в самый разгар схватки. Приглядевшись к своему «арсеналу» внимательнее, я заметила на боевых поверхностях странный одинаковый узор, проглядывающий едва заметной тонкой вязью. А оружие, похоже, не совсем простое!

Напоследок я оставила меч, поскольку он выделялся среди прочего оружия. Осмотр начала с рукояти. Интереснее всего, что меня совершенно не тянуло обнажить клинок. Внутреннее чутье предостерегало от желания вынуть его из ножен. Причем ножны-то были как раз самые обыкновенные: простые деревянные, обмотанные потертой сыромятью. А вот рукоять меча совершенно не подходила под них. Создавалось впечатление, словно драгоценность в дерюгу завернули. Меч был полуторным — рукоять под полуторный хват, обтянутая кожей, но без изысков. В навершии — шар, стилизованный под бутон цветка. Но все вместе, особенно бело-голубоватый камень в центре перекрестия, создавало впечатление невероятного изящества и… Не знаю, как объяснить, но несмотря на то, что я даже не обнажала клинок, оружие казалось удивительно гармоничным, без единой лишней детали. В общем, идеальный клинок.

Чуть повозившись и все-таки сумев отцепить меч, я надела пояс, прицепила к нему клевец и пернач, а вот кистень снова убрала в сумку от греха подальше. А то схвачусь по глупости и отобью себе что-нибудь. Главным доводом, чтобы убрать меч в скатку, являлось внутреннее нежелание вынимать клинок. А неосознанным желаниям в последнее время я стала доверять. Поэтому со спокойной душой переопределила клинок за спину, сделала несколько скупых глотков воды и, устроившись поудобнее, провалилась в чуткий сон.

— …Ты не понимаешь! — Гном был безумно разъярен. — Этот выживший из ума старик притащил к моему сыну сумасшедшую человеческую ведьму! Я даже понятия не имею, что она с ним сотворила! У меня и так растет не ребенок, не воин, а постоянно орущее слезливое нечто! Такое чувство, что это не мой сын, а подмененная сопливая девчонка!

— Успокойся! — громыхнул другой, седой, кряжистый, мощный, но старый, как замшелый камень. — Если ты притащишь свою сотню к дому мастера, это ничем тебе не поможет, а даже навредит!

— Почему?! — вскинулся первый: молодой, но столь же крупный и сильный. — Чем это может мне навредить?! Я поймаю ведьму! Я ее в рудниках сгною, только за то, что она посмела находиться рядом с моим сыном!

— Да успокойся же ты, бешеный! — встряхнул его за плечи старый. — Подумай, тебе нужна огласка, что клиричка была в доме деда твоей жены? Тебе нужно, чтобы старики стали задумываться, что она там делала?

— Что она могла там делать?! Порчу наводить! Люди нам враги! Нас они ненавидят и всегда вредят!

— Это ты молокососам рассказывай, — чуть тише бросил седой. — Старики еще помнят, что могут клирики, особенно наемные клирики, поэтому появится множество вопросов к мастеру, к твоей жене, а самое главное — к тебе. Ну-ка, еще раз повтори мне, что она кричала?

— Зачем?!

— Повтори! — рыкнул старый, и молодой нехотя повиновался:

— Орала, что на мне проклятье уже давно, что из-за меня страдает сын. Голосила, что кого-то ко мне привязали веревками, покарав через сына… Это бред!

— Не думаю, — печально выдохнул седой, еще раз выслушав сумбурный рассказ. — Я б на твоем месте не за стражей бежал, а к нашим хранителям.

— Зачем?! Я терпеть не могу этих бормочущих стариков! — вновь в бешенстве подскочил молодой. — Мне нужно звать стражу, пока полоумный дед куда-нибудь не спрятал ведьму! Она ответит за все страдания моего сына!

— Ты никуда не пойдешь! — Яростный голос умудренного жизнью гнома многократным эхом отразился от стен. — Это говорю тебе я, твой наставник! — И уже спокойнее продолжил: — Не мешай всех людей в одну кучу. Князья Ремила — они виноваты в этой войне, поверь мне, разменявшему уже четвертую сотню лет. Если ты причинишь зло клиричке, которая помогла твоим родным, ты жестоко поплатишься за это, и, может быть, не ты один.