тридцать, – служит доказательством личного характера такого упоминания. Поэта можно

было бы заподозрить в хвастовстве, так как владеть шестьюдесятью книгами в то время

означало жить в богатстве и даже роскоши. Но для Чосера книги значили совсем иное. И об

этом он пишет в той же “Легенде”:

Владея книгами, ты памятью владеешь,

Имея к ней ключи.

Книги служили для него источником знания, хранилищем традиций, открывающих лад

и смысл бытия, они несли ему удовольствие и радость. Чосер жил книгами, впитывал их, он

переделывал их, приспосабливал, использовал и переводил, он неустанно подражал им и

воспроизводил куски из них в своих произведениях. Подвергшись алхимии его пера, старое

становилось новым, привычное начинало играть новыми красками, как ромашки на лугу, с

собиранием которых в “Легенде о Добрых женах” он сравнивает сам процесс чтения. В его

творчестве искусство и природа нераздельны, ибо и то и другое суть разные стороны

действительности, извечной и раз за разом рождающейся заново: Со старой нивы люди год от года

Снимать способны новый урожай.

По его собственным словам, у Чосера был “ларь” для хранения некоторых из его книг.

Книги тогда так ценились, что в библиотеках их к полкам прикрепляли цепями, а для чтения

брали только под существенный залог. Но Чосера мы можем представить и в счастливом

положении клерка из “Рассказа Мельника”:

Он полки примостил у изголовья,

И там, расставленные им с любовью,

В ряду с деяньями святых отцов

Стояли книги древних мудрецов7.

7 Перевод И. Кашкина.

Парадокс, конечно, заключался в том, что рукописи собственных произведений Чосера

были толком подготовлены уже после его смерти: скудость указаний на их хождение при

жизни поэта заставляет предполагать, что распространялась его поэзия главным образом

устно.

Чосер находился на хорошо оплачиваемой правительственной службе, но это отнюдь

не говорило о прочности его положения. В последние годы царствования Эдуарда III участились жалобы на кумовство и всяческие злоупотребления властей, что объяснялось

общим ослаблением центральной власти. Процветали подкуп и взяточничество, придворные

торговали своим влиянием. Картина обычная для царствия, клонящегося к закату. Чосера это

могло бы коснуться непосредственно. В 1376 году при “Добром парламенте” палата общин

под водительством впервые избранного спикером Питера де ла Мара выразила сожаление “о

наличии в окружении короля дурных ответчиков и неверных слуг, чьей заботой более не

является процветание его и государства”. Среди этих негодяев были названы Элис Перрерс и

Ричард Лайонс, оба тесно связанные с Чосером. Особенному осуждению подвергся Лайонс: его обвинили в использовании служебного положения главного сборщика мелких податей и

вымогательстве. Перрерс покинула двор, а Лайонс был заключен в тюрьму на

неопределенный срок. Было бы вполне логично, если б в этот период борьбы с коррупцией

пострадал и Чосер. В конце концов, он был другом Лайонса и его коллегой. Однако Чосер

уцелел.

Возможно, его не сочли фигурой столь значительной и достойной публичного

осуждения. Парламентарии сосредоточили свое внимание на основных виновниках того, что

было ими признано “злостным заговором”. Приплетать к нему Чосера и прочих его

современников значило бы ослаблять мощь обвинения и уводить его в сторону. Не

исключено также, что Джон Гонт, ставший ввиду утраты королем былой власти главной

фигурой в государстве, простер над Чосером щит своей благосклонности. Во всяком случае, силы Гонта хватило, чтобы позднее в том же году отменить решения “Доброго парламента”, арестовав или же, так или иначе, отстранив от дел главных его членов. Питер де ла Мар, например, был подвергнут тюремному заключению. Тем не менее Чосеру это послужило

хорошим уроком, напомнив, что милость сильных мира сего не всегда благотворна.

Но тем не менее он оставался всецело занятым службой. В последнюю декабрьскую