Шрифт:
Он говорит:
– Не может быть!
Пошли мы с ним в главный корпус. Подняли списки отдыхающих – и точно. Во всех корпусах люди выздоравливают, а здесь – все наоборот. Кто на три килограмма похудел, кто на два, а кто и на все четыре. Кто на голову жаловался, после отдыха и на сердце жаловаться стал.
– Вот так-то, – говорю. – К ней надо толстых поселять и здоровых, чтобы худели. – И ушел.
А директор сел и задумался.
– А если тебе все это показалось? – спросила бабушка. – Может, она прекрасный работник. А ты разгильдяй, и у тебя на нее идиосинкразия? Может быть, ты зря травил хорошую женщину?
– Она, наверное, так и считает. И доказательств у меня почти никаких. Только нам в одном здании тесно, и любому видно, что она меня ненавидит! Потом я никогда бы не стал ее судить один. Все тридцать отдыхающих были против нее, и все мне помогали. И, в-третьих, как только ты увидишь Марину Викторовну, тебе все станет ясно!
Эту речь я произнес, стоя на проволоке. И Топилин сказал:
– А ведь это мысль!
– Что мысль?
– Мысль – тебе выступать на тросе.
– Действительно, мысль. А как же его натянуть? Мы что же, придем пораньше и начнем оформлять зал суда в нужном нам духе? Как для зрелища?
– Именно так! – сказала бабушка.
– Не дадут.
– Значит, перехитрим. И таким образом возникло следующее дело.
ГЛАВА N + 16
(Посещение родного завода)
Я позвонил Дмитриеву и сказал, что мне необходимо с ним встретиться. Как ни странно, Дмитриев обрадовался звонку:
– А, знаменитость! Звезда эстрады и цирка! Что – соскучился или дело есть?
– И соскучился, и дело есть.
– Приходи к одиннадцати ровно. Это мертвое время. Утренние хлопоты кончились, дневные еще не начались, мы с тобой спокойно побеседуем. Только на завод ко мне не просись.
– Ну что вы, Виктор Павлович, скорее вас к нам на эстраду потянет, чем меня к вам инженером-технологом.
И вот иду я. Иду выспанный, не торопясь. И вокруг меня покой разлит, никто стометровку не сдает. Все давно уже в цехах. Благодать! Благодатушка! А бывало, я шел сюда по утрам чуть не плача.
Дмитриев, вопреки обещанию, был занят, и видно, серьезно. А мне позарез нужно было с Бычковым поговорить. Я по секретарскому списку позвонил в наладочный цех.
Трубку взял кто-то из технологов.
– Алло. Юстировка?
– Юстировка.
– Какой у вас номер поста?
– Четырнадцатый.
– Какой туда телефон?
– Тридцать четыре двадцать.
– Кто на посту?
– Кажется, Лаврентьев. Звоню на пост. Отвечают:
– Пост четырнадцатый слушает.
– Пост четырнадцатый слушает?
– Пост четырнадцатый слушает.
– Вот что, Лаврентьев. Сейчас в цех пойдут два человека. Один в халате, другой без халата. Пропуск не спрашивать, пропустить. Вести наблюдение.
– У нас без халатов нельзя.
– Ему можно. Это наш разведчик на практике. На обратном пути обоих обыскать. Того, который в халате, задержать. Все понял?
– Так точно.
Я подождал, пока в цех направится кто-нибудь в белом халате, и присоединился. Это был инженер из телеметрической лаборатории Тарарыев. Я смутно знал его по старым временам.
В цехе было много знакомых людей и нововведений, но мне было не до них. Я старался не проходить в недра цеха, чтобы меня было видно с пятнадцатого поста. И сразу направился к Бычкову. Он работал не один. У него за это время появилось что-то вроде мини-КБ.
У нас состоялся такой диалог – я говорил, а он понимал.
– Здравствуйте, можно вас на минутку. Смотрит.
– Подойдем на секунду к окну. Идем.
– Видите – противоположную пятиэтажку красят.
Видит.
– Корзина поднимается двумя лебедками. Они в ней закреплены. Каждая центнер весит. А нельзя ли такой механизм для натягивания троса портативным сделать? Хоть из меди, хоть из платины? Чтобы трос, как струна, натягивался. Два дома шестиэтажных я связал или два троллейбуса, ручку, как у спиннинга, покрутил… и они притянулись. И чтобы все устройство было не больше пивной кружки.
Он на полсекунды задумался.
– И чтобы особый крепеж был на тросиках. Чтобы можно было не только троллейбусы тащить, но и провисшие канаты натягивать.