– О комнате? – переспросил я. – О какой комнате?

– О комнате для нас с Кати, когда мы поженимся.

– Хочешь, чтобы я отдал тебе свою? – спросил я кисло-сладким тоном.

– Да что ты! – возмутился Тома. – Никто не собирается тебя выселять.

– Тогда комнату Мьетты?

– Нет, нет, Мьетте нужна ее комната.

Спасибо, что хоть об этом не забыл. Но по его тону я догадался, что он уже далек от Мьетты. Да и от меня в каком-то смысле тоже. Как он изменился, наш Тома! Мне и радостно, и грустно, и завидно. Я глядел на него. Он был сам не свой от волнения. Ладно, хватит его дразнить.

– Если я правильно тебя понял, – улыбнулся я, и его лицо тотчас озарилось, – ты хотел бы получить комнату на третьем этаже рядом с моей.

– Да.

– И ты хотел бы через меня передать нашим друзьям: выматывайтесь, мол, оттуда и переселяйтесь на постоянное жительство на третий этаж во въездную башню.

Он кашлянул.

– Это верно, только я бы не стал говорить «выматывайтесь».

Я посмеялся этой невинной хитрости.

– Ладно. Погляжу, что можно сделать. Твоя миссия окончена? – добродушно спросил я. – Ни о чем больше просить не будешь?

– Нет.

– А почему с тобой не пришла Кати?

– Она перед тобой робеет. Говорит, ты с ней очень холоден.

– Холоден?

– Да.

– Не могу же я рассыпаться в любезностях перед твоей будущей супругой. Раз уж речь идет о супружестве.

– О, я не ревнив, – усмехнулся Тома.

Нет, вы только поглядите, как он уверен в себе, этот юный петушок!

– Ладно, беги. Что-нибудь придумаем.

Он и в самом деле убежал, а в моей руке, уж не знаю, как и когда, снова очутилась маленькая теплая рука.

– Как ты думаешь, – спросила Эвелина, поднимая ко мне взволнованное лицо. – У меня тоже когда-нибудь вырастут большие груди? Как у Кати? Или как у Мьетты – у нее они еще больше, чем у Кати.

– Не беспокойся, Эвелина, вырастут.

– Правда? Ведь я такая худая, – с отчаянием сказала она, прикладывая мою левую руку к своей груди. – Потрогай, я плоская, совсем как мальчишка.

– Это неважно, худая ты или толстая, все равно они вырастут.

– Наверняка?

– Ну, конечно.

– Как хорошо, – сказала она со вздохом, который перешел в приступ кашля.

В эту минуту кто-то осторожно ударил в колокол въездной башни. Я вздрогнул. В мгновение ока я очутился у двери и чуть-чуть приоткрыл глазок. Это оказался Арман с ружьем через плечо, на одном из ларокезских меринов, вид у него был хмурый.

– А-а, это ты, Арман, – приветливо сказал я. – Придется тебе немного подождать, пойду принесу ключ.

И я закрыл глазок. Ключ, разумеется, торчал в замке, но я хотел выиграть время. Я быстро отошел на несколько шагов и сказал Эвелине:

– Беги в дом, скажешь Мену, чтобы она принесла во въездную башню бутылку вина и стакан.

– Арман хочет меня увезти? – спросила Эвелина, побледнев и закашлявшись.

– Да нет же. И вообще не беспокойся. Если он захочет тебя увезти, мы его в два счета «предадим мечу».

Я рассмеялся, она засмеялась мне в ответ тоненьким смехом и зашлась в кашле.

– Вот что, скажи Кати и Тома, чтобы они не показывались. И сама побудь с ними.

Она ушла, а я заглянул на склад, расположенный в первом этаже донжона. Здесь собрались все, кроме Тома, и разбирали имущество Колена, привезенное из Ла-Рока.

– К нам пожаловал гость – Арман. Пусть Пейсу и Мейсонье придут во въездную башню с ружьями. Просто так, на всякий случай – он нам не опасен.

– Хотелось бы мне потолковать с этой скотиной, – заявил Колен.

– Нет, ни тебе, ни Жаке, ни Тома этого делать не следует, и ты сам знаешь почему.

Колен прыснул. Приятно было видеть его в таком веселом настроении. Коротенькая беседа с Аньес Пимон явно пошла ему на пользу.

Когда я проходил через внутренний двор, навстречу мне из маленького замка пулей вылетел Тома.

– Я с тобой.

– То есть как это со мной? – сухо спросил я. – Я же нарочно просил передать тебе, чтобы ты не показывался.

– Если не ошибаюсь, речь идет все-таки о моей жене, – ответил он, сверкая глазами.

Я понял, что мне его не убедить.

– Хорошо, пойдем, но при одном условии – будешь молчать.

– Ладно.

– Что бы я ни говорил, молчи.

– Я же сказал – ладно.

Я поспешил к воротам. Но прежде чем их отпереть, я повертел ключ в замке. Вот и Арман. Я пожал ему руку, у него на мизинце красовался мой перстень. Да, да, вот он, Арман: водянистые глаза, белесые ресницы, приплюснутый нос, прыщи, полувоенная форма. А рядом с ним мой красавец Фараон. Бедняга, я потрепал его по холке, поговорил с ним. Недаром я назвал его беднягой – как не пожалеть коня, когда наездник уже успел истерзать ему весь рот. Несмотря на строжайшую экономию, соблюдаемую в Мальвиле, я нашел в кармане кусок сахара, и мерин сразу схватил его своими добрыми губами. Тут появились Момо и Мену со стаканами и бутылками. Я попросил Момо заняться Фараоном, разнуздать его и насыпать полное ведро овса. В ответ на такую расточительность Мену грозно заворчала.