В торце глухого тупика, изогнутого и заваленного мусором, была крепкая дубовая дверь, грязная и почти не видимая на фоне такой же грязной стены. Поковырявшись в мусоре, Мафусаил вытащил из-под какой-то помятой кастрюли большой ржавый ключ с затейливой бородкой.

– Не поверите, скольких усилий стоило мне привести этот чистенький закоулок в такой безобразный вид, – пожаловался джинн, вставляя ключ в замочную скважину. – Пришлось мусор самому понемногу приносить, из бедных кварталов. Зато никто сюда и носа не суёт – если случайно и забредут, так сразу же и уходят. Свалка, одно слово, – и с усилием провернул ключ.

Замок издал неожиданно мелодичный звук и обшарпанная дверь слегка приоткрылась.

– Ну ты и конспиратор, – восхитился Семён. – Дверь, небось, тоже грязью специально мазал? Для маскировки.

– Само собой, – буркнул джинн и, пропустив Семёна вперёди себя, вошёл следом за ним и запер за собой дверь. Семён с изумлением огляделся.

Пристройка была хороша. Настолько хороша, что называть её безликим словом «пристройка» было оскорбительно по отношению к такой хоромине: над головой был высокий лепной потолок с неяркими матовыми лампами, утопленными в причудливой лепнине; необъятный зал тянулся куда-то вдаль, задрапированный вдоль и поперёк разноцветными шелками; высокие зеркала по стенам, изящные столики и кушетки где ни попадя, и – далеко в глубине, еле видимая сквозь тонкие шелка, громадная кровать, укрытая от посторонних глаз опущенным серебристым пологом.

– Траходром, – со знанием дела сказал Мар. – Место любовных утех. Ай да джинн, ай да астролог! Ай да звездочёт.

– Да, в таком местечке и на ум не придёт звёзды считать, – охотно согласился с медальоном Семён. – А кто же, если не секрет, бывал здесь? Какие-нибудь астрологини? Предсказательницы судеб?

– Увы мне, – закручинился Мафусаил, – что теперь скрывать! Прелюбодеяние и разврат творились в этой обители греха… Здесь, в этом гнезде порока, прекрасные шахские наложницы тайно любили меня, – джинн протёр глаза бородой и трубно высморкался в полу грязного халата, – а я любил их. Всех! Ну, не сразу, конечно, откуда столько сил, а по очереди и в разные дни, – джинн с презрением посмотрел в сторону далёкой кровати. – Горе мне, горе! Как я мог? Нет чтобы отдаваться таинствам звёзд, изучать движение светил, преумножать свою мудрость…

– Тебе, Мафусаил, здорово повезло, что ты на предсказании погорел, а не на тайных свиданиях, – поспешил утешить джинна Семён. – Представляешь, что было бы, если б шах-государь тебя в таком месте да со своими наложницами застукал?!

– Не представляю, – мрачно ответил джинн. – Шах большой выдумщик насчёт пыток и медленного умерщвления неугодных. Всё! Никогда больше такого не повторится. Никогда! Наука и звёзды – вот мой удел, вот занятие, достойное пылкой любви. А не плотские утехи.

– Это он сейчас так говорит, – шепнул Мар. – Посмотрим, что он запоёт, когда помолодеет, – и мелко затрясся на цепочке в приступе беззвучного смеха.

– Кстати о предсказаниях, – Семён присел на кушетку. – Дай посмотреть твой свиток. Может, чего интересного прочитаю. А ты пока сообрази насчёт еды как обещал, хорошо? Прямо мутит от голода, надо же.

– С радостью, о великий знаток грамоты, – Мафусаил достал из-за пазухи пергаментную трубку и с полупоклоном вручил её Семёну Владимировичу. – Я искренне надеюсь, что мои слабые попытки приподнять незримую завесу далёкого будущего стоят тех усилий, кои…

– Жрать давай! – рявкнул Семён и стукнул кулаком по столику.

– Есть! – по-военному коротко отчеканил джинн и спешно умчался в глубь зала, лишь занавески колыхнулись от ветра.

– С ним только так, – сердито проворчал Семён, разворачивая свиток. – Ну-ка, что тут про нас говорится? – и углубился в чтение.

Пока Мафусаил сервировал стол вяленым мясом, сухими лепёшками и невесть откуда взятыми свежими фруктами и кувшином холодной воды, Семён изучал предсказания.

Предсказаний было много. Лет на триста вперёд, а то и больше: чёткой хронологии, естественно, не было никакой. Где-то в самом конце свитка Семён нашёл и телеграфно короткое сообщение о нём самом, о Семёне Владимировиче: ничего нового, о чём бы им тогда не рассказал джинн, в том предсказании не имелось. Все остальные пророчества были настолько туманны и насыщены столь непонятными намёками и ссылками, что читать их было просто бессмысленно. Всё равно ничего не было понятно.

Семён отложил пергамент и вплотную занялся мясом и лепёшками, запивая их холодной водой. Пока он ел, джинн успел где-то выкупаться, коротко подстричь бороду и переодеться во всё новое. В таком виде он выглядел куда как благообразнее, хотя одежда ему была заметно великовата; отмытый и подстриженный джинн здорово смахивал на постаревшего Шонна Конери. Как брат-близнец.

– Скажи, Мафусаил, а звёзды тебе случаем не намекнули, как мы сможем пробраться в шахскую сокровищницу? – Семён с аппетитом захрустел яблоком. – Или, может, ты у них сегодня ночью поспрашиваешь? Я вижу, ты с небесными светилами накоротке – вон сколько пророчеств наклепал! И что, все-все сбудутся?

– Сомневаюсь, – джинн отщипнул кусочек лепёшки. – Сомневаюсь, что звёзды помогут мне в столь пустяковом для них деле, как проникновение во всякие там сокровищницы. Нет им до людских сокровищ никакого дела! А насчёт долгосрочных предсказаний… Насчёт них я тоже сомневаюсь. В их правдивости. Звёзды порой бывают весьма лживы… Но долг астролога заставил меня записать всё, что я узрел в небесах, дополнив предсказания обязательными в таком случае туманными намёками и расплывчатыми предположениями.