Во-первых, резко потускнели солнце и небо, но это было нормально, это было ожидаемо. Во-вторых, белая линия-маркер вдруг налилась огненно-лавовым светом, став шире раз в десять – троица маршировала аккурат по центру той вулканической тропинки. А в третьих, слепые от грязи стёкла в окнах многоэтажек внезапно стали прозрачными, будто исчезли: по обе стороны улицы, в оконных проёмах этажей, на фоне тускло освещённых дальних стен бездвижно стояли тёмные человеческие фигуры. Стояли, прижавшись лицами и ладонями к тем пропавшим стёклам, распластавшись по ним – словно пытались вырваться на волю, да так и застыли, замёрзли навечно у своих окон. Но самое неприятное состояло в том, что в тех помещениях было ещё что-то странное… нечто такое, чему Глеб не сразу смог дать определение. И лишь через несколько секунд, оправившись от шока, он понял: внутри сумеречных комнат, залов, офисов, за немытыми стёклами и витринами, за истлевшими от старости шторами шла своя, потаённая жизнь. Или не жизнь, но некое существование невесть чего – то там, то тут за мёртвыми фигурами мелькали разновеликие бесформенные тени, оставляя впечатление чего-то хаотичного, но быстрого и хищного.

– А! Оно… они! – только и просипел Глеб, тыча рукой в сторону ближней к ним магазинной витрины с полудюжиной замерших за стеклом силуэтов; к сожалению, верные, точные слова в подобные мгновения всегда куда-то деваются, оставляя вместо себя лишь малозначимые вопли и междометия. Которые можно понимать как угодно. Заскучавший гном, разумеется, истолковал задушенный крик парня по-своему:

– Нападают? Ну наконец-то! Где, там?! – Федул, не вдаваясь в подробности, сорвался с линии-маркера и метнулся к витрине, с дикими воплями рассекая перед собой воздух дубинкой как впавший в безумную ярость викинг-берсеркер. И, конечно же, первым делом вдребезги разнёс витрину. Глеб с ужасом увидел, как человеческие фигуры рассыпаются вместе со стеклом, падают на булыжники мостовой крупными осколками; как в тусклом зале, на миг замерев под лохматым от грязи потолком, сворачивается в тугую пружину длинная, похожая на удава густая тень… Время замедлило для парня свой бег, реальность расслоилась на отдельные фрагменты: вот Федул, который очень неспешно и бестолково размахивает вокруг себя искристым оружием, а вот Модест, неестественно наклонясь вперёд, медленно шагает к гному, с вытянутыми вперёд руками и с войлочной шапкой в одной из них; а вот развернувшаяся пружина-тень лениво струится к гному, едва заметно извиваясь в полёте… выплыла из сумрака на солнечный свет и превратилась в плотную цепочку перламутровых, ничем с собой не связанных шаров – у первого из них, самого крупного, имелась присоска-раструб, похожая на обычную кухонную воронку; цепочка подлетала к гному всё ближе и ближе, изгибаясь в полёте серпом, чтобы надёжно захлестнуть жертве горло; внутренняя часть нацеленной в голову Федула воронки ходила мелкими волнами, покрываясь блестящей на солнце плёнкой слизи.

Именно в этот момент время и реальность вернулись для Глеба в прежнее, нормальное состояние: бабай с силой оттолкнул гнома в сторону, тот кубарем покатился прочь, глухо стуча дубинкой по булыжникам. Одновременно Модест резко поднял вверх войлочную шапку – шар с присоской влетел в неё как бейсбольный мяч в перчатку-ловушку кетчера, где и остался; перламутровая цепочка, напрочь оторванная от «головы», тут же скомкалась в полёте. Долетев до границы огненной полосы, кучка шаров вспыхнула ослепительным сварочным светом и пропала, оставив после себя тающее облачко мелкого пепла. Бабай кинул шапку под ноги, с остервенением принялся скакать по ней – в войлочном кульке что-то мерзко захрустело, пронзительно пискнуло и стихло.

– Это чего такое было? – вставая на ноги, недоумённо спросил гном. – А где настоящие враги, я вас спрашиваю, где? – он гневно топнул галошей по брусчатке, в раздражении крутанул над головой дубиной. – Я требую продолжения боя! Хочу драться! – бабай, зафутболив шапку в витринный проём, молча схватил Федула за руку и поволок возмущающегося гнома к безопасной линии-тропинке.

– Модест, ты на самом деле увидел нападение этого, как бы его назвать… ээ… шарикового червя? – сухо сглотнув, наконец смог спросить Глеб. – Или просто совпало так? Да нет, какое тут, к чёрту, может быть совпадение!

– На самом деле, – буркнул Модест, вытирая пот со лба рукавом фуфайки. – У меня после боевой трансформации особое зрение заработало, бабайское, в мирное время невостребованное и оттого за ненадобностью выключенное. Прозрел я! О как.

– Тогда, получается, ты всё время видел этот кошмар, – Глеб растерянно повёл рукой, указывая на мёртвые дома, – и молчал?

– Вас не хотел пугать, – нехотя признался Модест, – зачем и кому оно нужно? Вовсе лишняя информация. Вредная.

– Ага, – произнёс Глеб и умолк, прикидывая в уме – а бывает ли информация вообще-то лишней и тем более вредной? Предупреди вовремя бабай Федула, глядишь, и поумерил бы гном свой бойцовский пыл, не полез драться невесть с кем, лишь бы поразмяться. Да и Глеб не стал бы сипеть как удавленный, завидев вмороженные в стекло человеческие силуэты и мечущиеся тени нежитей за окнами… А с другой стороны: ну-ка, скажи им Модест о происходящем, они ведь со страху поседели б, пока из города выбрались!

Не найдя ответа на сложный вопрос, Глеб пристроился к Федулу – гном уныло брёл позади бабая, огорчённо вздыхая и шмыгая носом из-за того, что не смог в должной мере потешить свою молодецкую удаль – и, вспомнив то, что давно хотел сказать «брателле», сообщил:

– Федул, а ты в курсе, что твоя дубина – волшебная? Наверное из-за чародейной краски, которой ты её покрасил. Той, из будимировского сейфа.

– В курсе, – отвлёкшись от неприятных мыслей, повеселел гном. – Что я, дурачок тупой, не могу логически связать одно с другим? Тем более, что на тюбике имелась наклейка с надписью «Вседел», я её отодрал, чтобы Хитник не нудел по поводу опасной боевой магии… там ещё крохотным шрифтом было написано, что обработанные «Вседелом» вещи приобретают заданные им при покраске колдовские свойства. Но я-то, когда красил, не знал! Я после ту наклейку прочитал. Ну и получилась у меня дубинка с незаданными, хе-хе, свойствами – действует типа по обстоятельствам. Одна только беда: при исполнении желания краска, зараза, выгорает, причём чем мощнее колдовство, тем больше её облупливается, – Федул сунул Глебу под нос дубинку, – видишь? – Действительно, разноцветный окрас там и сям уродовали разнокалиберные чёрные пятнышки, будто по волшебному оружию выстрелили зарядом мелкой дроби.

Глеб на секундочку представил себе гнома в роли эдакой лягушки-путешественницы – летящего в небе меж двух здоровенных уток, с крепко сжатыми на дубинке челюстями, со страшно вытаращенными от натуги глазами – и стреляющего в него из берданки Модеста, назидательно приговаривающего после каждого попадания: «Ан не летай, друже, не летай, галошики свалятся!» – и захохотал.

– Ничего смешного не вижу, – обиделся гном, засовывая дубинку за верёвочный пояс. – Тебе, гаду-мерзавцу, обычный палец покажи, небось вообще как припадочный конь ржать начнёшь! – Федул в сердцах продемонстрировал Глебу оттопыренный средний пальчик; парень в ответ охотно заржал, отчего бы и нет?

– Тьфу на тебя, – вконец осерчал гном, догнал Модеста и, миновав его, демонстративно возглавил отряд – мол, плевать ему на любые опасности, главное, чтобы от вредного «гада-мерзавца» подальше держаться.

Глеб шёл, с интересом поглядывая по сторонам: сейчас, когда он убедился в защитных свойствах линии-маркера, можно было повнимательнее изучить Нулевую Зону – спокойно, не остерегаясь её местных обитателей. Вернее, не саму Зону, конечно, а лишь те улицы, по которым они шли. И те, куда они не заходили, но которые великолепно просматривались с безопасной трассы.