Быстро одевшись, он вышел из дома.

– Где этот Евдоким?

– Я здесь, ваше благородие, – выскочил следом слуга. – Куда прикажете?

Тряхнув газетой, Варнаховский сказал:

– Вот что, казак, давай езжай по этому адресу! Знаешь, где это?

Первое, что проделывал Евдоким, когда они приезжали в незнакомый город, так это тщательно объезжал его со всех сторон, стараясь запомнить названия улиц и номера домов. Оказываясь в каком-то районе вторично, кучер, обладая отменной памятью, уже без труда находил кратчайшую дорогу в нужный адрес. Не оплошал он и на этот раз. Потешно шевеля губами, казак прочитал название улицы и, широко улыбнувшись, показал крепкие, подпорченные желтизной зубы.

– Как же не знать, ваше благородие? Это отсюда в двух кварталах будет. А уже в трех, на самом углу, мамзельки поживают.

– Так ты уже и туда наведался?

– А то как же, ваше благородие! Без этого никак нельзя.

– Когда же ты успел? – неодобрительно протянул Леонид, покачав головой.

– Так я сразу красный фонарь заприметил, когда мы к отелю подъезжали. Вы-то вещички принялись раскладывать, ну а я туда поехал.

– Ожениться бы тебе надо…

– Я бы с радостью, ваше благородие, только где мне такую барышню отыскать, как ваша Элиз…

– Ты у меня не заговаривайся, – погрозил ему пальцем Варнаховский.

– Виноват-с, ваше благородие! – вытянулся в струну извозчик.

– Чего стоим? Поехали! – поторопил Леонид, открывая дверь кареты.

Здание редакции располагалось на первом этаже помпезного четырехэтажного здания, используемого под многочисленные магазины и небольшие лавки. Переулок, где находилась редакция, тоже был примечателен: с одной стороны – обыкновенный бордель, а по другую, маковкой пробивая небеса, стояла церковь. Так что смело можно сказать, что господин Барнет находился в самой гуще жизни и, видно, не однажды использовал близость к народу в своих репортажах.

Открыв входную дверь, Леонид Варнаховский увидел тучного человека, сюртук которого застегивался лишь на одну верхнюю пуговицу. Короткие ноги расставлены по-хозяйски широко, а в толстых пальцах, заросших рыжими волосами, он держал большую сигару, глубокомысленно посматривая через запыленное стекло на скучающих прохожих.

– Не подскажете, где находится главный редактор «Болгарских новостей» господин Барнет? – спросил Варнаховский.

Добродушного вида толстяк пустил в потолок облако табачного дыма и с любопытством спросил:

– А вы, собственно, по какому делу?

– Так вы его секретарь? – угрюмо поинтересовался Варнаховский.

– Видите ли… Я и есть главный редактор Барнет.

– Вот оно что… Так вот, я и есть Николай Константинович Романов собственной персоной!

– Премного рад…

– Какого черта вы написали обо мне несусветную чушь?! Я требую немедленного опровержения всего того, что было написано в вашей гнусной газетенке!

Главный редактор выглядел совершенно невозмутимым. По его беспристрастному лицу было понятно, что натура его была закалена, ему приходилось видеть еще и не такое.

– Хм, я вас представлял несколько иным. Поблагороднее, что ли…

– Уверяю вас, если бы мы говорили на русском языке, то я подобрал бы для нашей беседы куда более красноречивые выражения. По какому праву вы, совершенно не зная меня, вздумали называть меня мошенником?!

– У меня для этого были вполне веские основания. Они изложены в газете. А потом, неужели вы будете возражать против того, что это именно вы похитили икону из будуара своей матери?

Леонида переполнял гнев, он едва сдерживался.

– Не я! – искренне отвечал он. – Меня оклеветали. В этой лжи замешаны мои недоброжелатели. Если хотите знать, всю вину мне пришлось взять на себя, потому что нужно было спасать честь женщины… Если вы не напишете опровержения, то я вынужден буду вызвать вас на дуэль!

– Стало быть, вы поступили благородно?

– Как же еще может поступить великий князь из дома Романовых по отношению к женщине?

– Возможно, я подумаю над вашим предложением…

– Какое еще, к дьяволу, предложение? Это требование!

– Хорошо, пусть будет требование. Я подумаю над ним, но прежде чем дать положительный ответ, я должен ознакомиться с содержанием предположительного опровержения. И в каких именно выражениях и интонациях оно будет написано. Ведь оно может нанести непоправимый вред моей газете и нанести моральный ущерб лично мне. Вы не находите, что это вполне справедливое замечание?

– Возможно, что вы и правы, – не стал препираться Варнаховский.

– Что же мы стоим в коридоре? Давайте пройдемте ко мне в кабинет; уверяю вас, там за письменным столом вам будет думаться куда значительно проще.