Я жил в арендуемой нами квартире вместе с дядей Луи — с братом отца, с гигантом-тихоней, работавшим кладовщиком в «Монумент-Комб-Шопе». Он готовил еду и убирал квартиру. Каждый вечер он выпивал по три бутылки пива, при этом на малой громкости слушая что-нибудь по радио, пока в одиннадцать часов он не ложился спать. Он редко говорил, но я никогда не сомневался в его привязанности ко мне. Проходя мимо, он мог погладить меня на голове, когда я сидел за кухонным столом и что-нибудь читал. И еще он внимательно слушал, когда я рассказывал ему о том, как в школе у меня прошел день. Каждый вечер за ужином он требовал этого рассказа. «Ты — хороший мальчик, Френсис», — говорил он мне, и каждую пятницу вечером давал мне пятьдесят центов на карманные расходы.

Домашнее одиночество постоянно гнало меня к Врик-Центру. Я приходил туда после школы и на выходные. Не будучи одаренным певцом, танцором, художником или лепщиком, я, наконец, занялся пластической гимнастикой после того, как меня в этом убедил Лэрри ЛаСейл. Он каждого мог убедить в необходимости в чем-нибудь участвовать. Я становился где-нибудь сзади, чтобы избежать излишнего внимания к себе с чьей-либо стороны, и Лэрри ЛаСейл не смущал меня призывами встать в первом ряду среди самых низкорослых.

Во Врик-центре Лэрри ЛаСейл был везде, где только можно. Он показывал, как нужно сшивать в цепь полоски кожи, как превращать старые винные кувшины в настольные лампы, а вязкую глину из тазика — в пепельницы и горшки. Он сумел приручить печально известного хулигана, грозу школьного двора Бутча Бартонё, убедив его в том, что изо дня в день работая над голосом, он может неплохо петь, пока «Умирающий ковбой» в исполнении Бутча не выбил слезы из глаз каждого, кто пришел на первое музыкальное представление Врик-Центра, которое называлось «Осенние Листья».

«Но он все еще крутится на школьном дворе и пристает ко всем», — жаловался Джой ЛеБланк.

Под руководством Лэрри ЛаСейла, Эдна Бучён — худая, тихая и застенчивая девчонка, стала гвоздем программы. Она украсила помещение разными безделушками и исполнила танец с всякими предметами, встречающимися в повседневной рутине жизни — с такими, как ведра или жестянки для золы. Ей рукоплескали словно звезде автострады.

«Все вы — звезды», — всегда говорил нам Лэрри ЛаСейл.

Ходили слухи, что сам Лэрри ЛаСейл также был звездой. Он выступал в ночных клубах Нью-Йорка и Чикаго. Кто-то принес из дома вырезку из пожелтевшей газеты, где его можно было увидеть одетым в смокинг, стоящим около афиши шоу в ночном клубе, на которой было написано: «ЛЭРРИ ЛаСЕЙЛ, ЗВЕЗДНОЕ ШОУ». Мы мало о нем знали, однако, и не задавали лишних вопросов. Мы знали, что он родился во Френчтауне, и что вся его семья уехала, чтобы поискать удачи где-нибудь еще. Лэрри брал уроки танца в студии Мадам Туасан, и еще ребенком выиграл первый приз на любительском конкурсе в Монумент-Сити-Холле, когда ему было всего лишь девять или десять.

Почему он ушел от шоу-бизнеса и вернулся во Френчтаун?

Никто не осмеливался спросить его об этом, хотя ходили смутные слухи о том, что у него были какие-то неприятности в Нью-Йорке. Такого рода слухи восхищали Джоя ЛеБланка. Когда он повторял их, то у него горели глаза, над которыми вверх-вниз плясали брови.

Его ослепляющий талант и искрящаяся энергия отодвигали все слухи, ходящие о нем на самый дальний план. Вдобавок, атмосфера волшебства, окружающая его, дополняла его очарование. Он был нашим чемпионом, и мы все были счастливы находиться рядом с ним.

Николь Ренард пришла в центр в тот же год. Она записалась в танцевальную группу. Уроки танцев она посещала еще в Албани, и поэтому на нее тут же обратил внимание сам Лэрри ЛаСейл. Я следил за тем, как ее ноги скользили по полу, и как ее белый костюм искрился отблесками света, когда она вращалась вокруг своей оси и подпрыгивала. Казалось, что во время танца она существовала в некоем собственном мире, в мире образов, изящно парящих словно птицы. Она была сама по себе, отдельно от всех, и, когда заканчивались занятия в танцевальном классе, она уходила из центра. Она больше ничем не занималась. Все остальное ее не интересовало.

Однажды, когда она направлялась к выходу. На ее лбу собрались капельки пота. Они напоминали капли дождя на белом фарфоре. И она сказала: «Привет, Френсис». В ее голосе была все та же странная издёвка, которую я слышал, когда она предупредила меня о том, чтобы я не сверзился с перил. Давясь и кашляя, я сумел сказать «Привет», но я не был способен принести вслух ее имя.

Она замедлила шаг, словно собиралась сказать что-то еще. Наши глаза встретились так же, как и тогда, в классе Сестры Матильды, и я испытал те же чувства. Спустя момент, когда она удалялась, оставляя за собой приятный аромат, смешивающийся с запахом ее пота и с образом ее тела, парящего по воздуху. Она больше не напоминала мне Святую Терезу, а скорее девушек из некоторых журналов, продаваемых в «Аптеке Лурье», от изображений которых мое сердце начинало биться сильнее, а колени начинали дрожать.

Ее посещения Врик-Центра сделали мою жизнь еще полнее и насыщенней.

И, наверное, поэтому так меня бесил Джой ЛеБланк, когда он говорил, что чувствует запах смерти, которым пронизано это помещение.

— Ты слишком много говоришь, — сказал я ему, хлопая за собой дверью, когда однажды мы выходили из Врик-Центра.

— Смерть, — произнес он. — Подожди — увидишь.

Вздрогнув от тяжелых капель дождя, я удаляюсь от Врик-Центра. Мне известно, что бедный Джой ЛеБланк погиб на берегу острова Ива Джима в южной части Тихого Океана. В конце концов, он был прав.