Во Френчтауне я почти уже месяц. Март перелился в апрель, но в небе висят все те же толстые и низкие облака, и почти каждый день льет дождь. Иду по улице, и люди уже приветствуют меня, кивая или улыбаясь, потому что я стал известной личностью. Моя потертая армейская куртка говорит о том, что я ветеран, а сейчас к ветеранам относятся как никогда хорошо.

Остановившись перед магазинами на ступеньках, ведущих в Церковь Святого Джуда на углу Третьей и Механик-Стрит, я наблюдаю за Лэрри ЛаСейлом. У него все та же походка Фреда Астера и та же улыбка кинозвезды. А я подумываю о пистолете, спрятанном у меня в рюкзаке. Мне не терпится за ним вернуться.

Иногда яостанавливаюсь у женского монастыря и с удивлением ловлю себя на мысли, что, возможно, его стены скрывают от меня Николь.

В «Сент-Джуд-Клабе» ветераны, как и всегда, громко приветствуют меня, похлопывая по плечу и сразу же освобождая для меня место у бара или в толпе среди биллиардных болельщиков. Они с уважением относятся к моему молчанию и анонимности. Все говорят теперь о новых «Черри» и «Фордах», сходящих с конвейеров Детройта, и о свободном выходе на Третью Стрит без необходимости отдавать честь офицеру, и еще о возможности переодеться в гражданскую одежду вместо униформы.

Артур, Арманд и Джо все еще остаются завсегдатаями клуба. Никто из них пока еще не стал ни полицейским, ни пожарником, не поступил в институт и не начал работать на фабрике. И это — лишь затянувшееся затишье между одной жизнью и другой. Они пьют пиво или вино, играют в бильярд или просто разговаривают. Они все время разговаривают, вспоминая дни перед самой войной, монахинь в школе прихода Святого Джуда, длинные проповеди Отца Балтазара, бейсбол на Картировских Полях и таинственного незнакомца, посетившего Френчтаун прошлым летом, который как никто мог отбить мяч битой, а потом побежать за ним с такой скоростью, что многие думали, что за ним скрывался инкогнито какой-нибудь игрок из главной лиги. Еще они могут вспомнить Беби Рут или Лу Герига.

Пиво в моем стакане становится теплым и выдохшимся, а я продолжаю быть начеку, если вдруг появится Лерри ЛаСейл, или кто-нибудь упомянет его имя.

Старик Стренглер подливает мне в стакан пива и не возражает, если не заказываю еще. Он — бармен, уборщик и большой любитель о чем-нибудь поспорить. Артур рассказывал, что в былые времена Старик Стренглер выступал борцом на карнавалах, проводимых во Френчтауне. Он часто побеждал приезжих чемпионов, которые боролись с местными борцами. Он был знаменит своим удушливым захватом, парализующим противника. Он со временем охрип. Артур говорит, что на одном из таких карнавалов он получил сильный удар в кадык от поверженного им противника. У него редкие седые волосы, но в глазах всегда ясность и осторожность, а под его белой рубашкой рисуются сгустки мышц, и галстук-бабочка шевелится, когда он говорит.

И всегда приходит момент, когда в этом клубе внезапно наступает тишина, словно все устали, но идти домой еще слишком рано. Музыкальный автомат молчит также. Я наблюдаю, и вижу. Вижу, как у Артура дергается угол рта, словно его губы растягивают какие-то невидимые пальцы. Арманд уставился в пустоту и видит что-то, невидимое всем остальным. В его глазах внезапно появляется вспышка… чего? …ужаса? …кошмара? Когда я отворачиваюсь, то вижу Джорджа Рочела, треплющего рукой завязанный рукав, где должна быть другая его рука, наверное, утонувшая где-нибудь в южной части Тихого океана или оставленная в густых джунглях, как однажды прошептал мне Артур. В нарастающей тишине слышу свой собственный голос. Он звучит необычно громко в моих ушах, когда я, наконец, задаю вопрос, возникший у меня с того момента, когда только прибыл во Френчтаун.

— Кто-нибудь знает, когда возвратится Лэрри ЛаСейл?

Мой голос удивляет меня. Внезапно он стал сильным и ясным. В нем исчезла хрипотца. Глаза Артура впиваются в меня. В них любопытство и подозрение. Он какое-то мгновение изучает меня, затем отворачивается, подняв свой стакан:

— За Лэрри ЛаСейла, — призывает он. — За святого патрона Врик-Центра.

Мне любопытно, шутит ли он, или в его словах всего лишь сарказм, но он значительно кивает в мою сторону, подняв высоко свой стакан.

— И за тех детей, кому посчастливилось его знать, — добавляет Джо ЛаФонтеин, подняв свой собственный стакан.

Все поддерживают, и я с удивлением наблюдаю, как Старик Стренглер наливает себе в стакан красного вина. Я никогда прежде не видел, чтобы он пил.

— За Серебряную Звезду и за тех, кто носит ее, — рычит он. — И за Лэрри ЛаСейла, за лучшего из лучших…

— Эй, Стренглер, где твой альбом? — спрашивает Артур.

Стренглер ставит свой стакан, залезает под прилавок и достает оттуда большую книгу в черном кожаном переплете. Он смотрит на меня и говорит:

— Вот они — все здесь, — на обложке печатными буквами оттеснено: «Воины Френчтауна». Он пролистывает страницы, на которые приклеены вырезки из газет и фотографии одетых в униформу мужчин и женщин.

Он раскрывает двойную страницу, на которой много вырезок с заголовками, статьями и снимками Лэрри ЛаСейла. Самый большой заголовок возглавляет эту страницу: «СЕРЕБРЯНАЯ ЗВЕЗДА ВРУЧАЕТСЯ ЛЕЙТЕНАНТУ ЛаСЕЙЛУ».

— У него много медалей, — каркает бармен. — За верную службу, за удачное завершение операции, но Серебряная Звезда — только за героизм, — в его старческом голосе внезапно появляются гордые нотки. — За храбрость и отвагу.