— Четыреста двадцать три в зале, тридцать девять на дежурстве, двадцать шесть в отпуске, девять на больничном. Так что все ждут вас.

— Еще бы не прийти, если я, начальник, дал распоряжение собраться всем в одиннадцать часов, — хмыкнул я. — В первый раз встречаюсь с персоналом в актовом зале. Передайте, чтобы, когда я войду в помещение, все встали. Такое правило должно действовать и впредь. Надеюсь, зал проветрен? А то наши служащие смазывают обувь самым дешевым кремом. Проверьте воздух и срочно доложите. Я категорически не терплю смрад. Понятно? Кстати, в моей приемной, где и ваше рабочее место, нередко чувствуются посторонние запахи.

У мусульман есть хорошая традиция — перед входом в дом или мечеть они у порога оставляют обувь. Если еще раз почувствую в приемной скверный душок, буду вынужден сделать официальное распоряжение: перед входом в приемную обязательно скидывать обувь. Да, еще! Я заметил, что у некоторых офицеров и прапорщиков не по уставу высоко подбитый каблук. Для чего это делается? Чтобы утереть мне нос своим ростом? Я не желаю, чтобы каждый подчиненный указывал на мой физический недостаток. Да, я мал ростом, но голова у меня светлая и в прямом, и в переносном смысле. А какая она у моего личного состава? Пока сомневаюсь, что она может вызвать удовлетворение. Кстати, проверьте, сбит ли для меня подиум. Еще вчера давал такое распоряжение. Я хочу стоять выше всех. Вам понятно? Идите! Жду с докладом!

«Если Эта партия победит на выборах, а я в этом не сомневаюсь и сделаю для этого все, то можно ждать значительного повышения, — вольготно расположившись в кресле, размечтался я. — У меня тысяча триста сорок три заключенных и четыреста девяносто семь человек личного состава плюс шестьдесят один вольнонаемный — итого тысяча девятьсот один подданный. Если я соберу пятьдесят тысяч голосов, то меня продвинут в окружное управление, если сто тысяч — возьмут в Москву начальником отдела. Но если я дам триста, а то и четыреста тысяч голосов — можно рассчитывать на очень высокие должности. Например, на кресло замначальника департамента исправительных учреждений Минюста. Вот мои три планки. Достижение первой даст мне троечку и довольно слабое утешение. Выполнение программы номер два вызовет уверенность хорошиста. Тут придется пожать плечами и помечтать о новой дате избирательной кампании или о досрочном переносе выборов. Если же преодолею третью планку… Великолепно! Я бы даже выкрикнул свое любимое апофеозное словечко: “Валькалепио! Валькалепио!” — и стал бы укладывать чемоданы. Начальник Разуевского централа в тридцать лет — вроде совсем неплохо. Но у меня большие амбиции. Я мечтаю о федеральных высотах. У другого голова закружится от лишней звездочки, а у меня она кружится от жажды абсолютной власти. Болит, горит, требует все выше и выше. Это же так захватывает, когда тебя обожествляют, кланяются в ноги, ловят твои слова, создают культ самого-самого во всех делах, во всех вопросах, на всех языках, в самых разных слоях общества. Боятся смотреть в глаза, а если приходится, то, при моем небольшом росте, умудряются потупить взгляд, взирая снизу вверх. Валькалепио! Валькалепио! А как же иначе! Докладывают: конференц-зал готов мне внимать. Воздух чист, как в березовой роще. Тишина, как в Георгиевском зале во время высших торжеств. Я иду. Нет, неторопливо чеканю шаги. Надеюсь, что их звуки проходят через души и сердца подчиненных. Что я скажу? Каким тоном? Кого уволю в засилье сплошной безработицы? Кого подниму на новый пьедестал в регионе, откуда каждый мечтает хоть куда-нибудь смыться? Кто останется без краюхи хлеба, а кому достанется новый кусок пирога? Кто застрянет в таежных снегах, а кто пересядет в легковушку и покатит по мостовым областных центров? Это только я скажу! Лишь из уст Петра Петровича Парфенчикова можно будет услышать торжественный марш, ведущий к успеху, или траурную мелодию, означающую фиаско в карьере. Такие минуты власти самым необыкновенным образом будоражат мое сознание. У кого не происходит такого возвеличивания собственного духа, тот слабоумный и никчемный тип, тому место на нарах моей тюрьмы. И даже не в камере, а в темном карцере.

Наконец я вошел в зал и, не поднимая головы, взошел на подиум. В висках гулко отсчиталось: три ступеньки, каждая по пятнадцать сантиметров. Это 45, плюс мои — 162. Значит, я выше всех. Только после этих успокоительных подсчетов я оглядел присутствующих. Они не просто стояли, как стоят после команды “Смирно!” Они стояли навытяжку, будто существовала еще другая команда: “Кто получит замечание по выправке, тому голова с плеч! Немедленно!” Я не спеша, осмотрел зал. В лицах подчиненных прочел беспредельную преданность и услужливость. Казалось, их взгляды застыли на одной точке, и этой магической по единству реакцией была готовность к беспрекословному подчинению. Такой безусловный накал чинопочитания привел меня в восторг. “Садитесь!” Они сели совершенно бесшумно, словно осенние мухи на подоконник, обогреваемый прощальным солнцем. Лишь подбородки у многих вздрагивали, уши обвисли, волосы на голове сами собой взъерошились. Вначале я хотел пройти по рядам, чтобы лучше запомнить их подобострастные лица, потом передумал. Даже сидя некоторые могли быть выше меня. “Этого допустить никак нельзя!” — мелькнула мысль. После некоторых колебаний я начал свою речь:

— Уважаемые коллеги! Ситуация в стране в преддверии выборов накаляется. Взрывы “Петербургского экспресса”, троллейбуса в Тольятти сильно накалили обстановку. Только Эта партия способна надежно управлять нашим государством. Поэтому мы должны сделать все… и т. д. и т. д.

Честно сказать, весь свой пламенный спич я не запомнил, он к тому же довольно часто прерывался аплодисментами. Закончил я предложением всем начальникам взводов остаться в зале, пояснив, что в своем кабинете побеседую с командирами рот, а позже пообщаюсь с начальниками служб и со своими замами. Каждому необходимо было предложить перспективу по службе, если мы выполним план по выборам. Я требовал использовать все мыслимые и немыслимые приемы, уговоры, угрозы, шантаж, чтобы заручиться необходимым числом проголосовавших за Эту партию. Одних сажать в карцер, других в КУР, третьих лишать прогулок, рациона, личных свиданий, писем от родных, жен и любовниц, отказывать в лечении, запрещать пользоваться ларьком, одним словом, нагнетать психоз, чтобы потом, когда тюрьма в буквальном смысле завоет, когда стоны зэков будут услышаны в домах их родственников, предложить превосходный выход. Все вернется на круги своя, более того, каждый получит некоторое облегчение и даже преференции быть досрочно освобожденным при условии, что все семьи осужденных, вся их родня, соседи, уркаганы на воле, подельники и братва в следственных изоляторах, в милицейских участках, даже в бегах должны голосовать за Эту партию.

Шантаж во все времена служил самым веским аргументом в достижении невероятной цели. Каждому сотруднику учреждения, включая вольнонаемных, тоже была поставлена жесткая задача: посписочно дать пятьдесят голосов. Тот, кто не выполнит план, должен быть уволен, выброшен без выходного пособия. Того же, кто план перевыполнит, ждала отличная карьера, новые звездочки, отпуска в элитные ведомственные санатории, высококлассные куски кожи шевро на сапоги и отрезы габардина на парадную униформу, наконец, денежные премии. Когда задача была поставлена, я приказал корпусным и офицерам режимного отдела начать душить каторжан, применять к ним самые изощренные формы давления, самые немыслимые ухищрения, чтобы добиться главного: голосов на выборах. Я непререкаемым тоном установил срок: через неделю вопли и стоны заключенных должны быть слышны во всех уголках России. Особенно среди их родни. Если осуществится моя мечта — выиграют все соотечественники: расцветет страна, появятся миллионы новых квартир, на тридцать процентов увеличится пенсия, успешно завершатся нацпроекты… Улучшится демография, укрепятся армия и флот, пополнятся современной техникой стратегические силы, триумфально пройдут Олимпийские игры в Сочи. Мы даже сможем построить дороги. Надо признаться лишь самому себе — с ними у нас совсем худо. Завистники на Западе захлебнутся желчью недовольства, на Востоке умоются горькими слезами зависти. Необходимо мобилизовать все ресурсы, чтобы Эта партия доминировала в Думе, а я был бы выдвинут на высокую должность в Москве. И черт с ними, с этими зэками. Правда, в моем случае этот мусор должен принести пользу, надо лишь опытной рукой его спрессовать…

Вдруг дверь купе отворилась. Проводница, вручая мне билет, бросила:

— Готовься, через двадцать минут станция Кан. Не забыл, что на ней сходишь?

— Да-да, — кивнул я, — но билет не нужен. Спасибо!

— Я так и поняла, что ты не командированный. Торопись!..

Я осмотрелся и почувствовал на сердце беспокойство. Методичный стук колес усиливал его. «Кан, Кан, что ждет меня здесь, на сибирской земле? Конец или начало чего-то неведомого?» Собрать вещи было недолго, главную поклажу — пакет этого самого, я крепко прижал к груди. Ведь ничто другое меня не интересовало — паспорт, деньги я нащупал машинально, а дорожную сумку приготовил без какой-либо надобности. Пару минут провел в туалете, потом выпил стакан чаю с коржиком, сдал постельное белье, рассчитался, отвесил глубокий поклон проводнице и как раз услышал скрип тормозов…

Вот и канская земля. Едва вступив на нее, я тут же зажмурился — утреннее солнце больно ударило Петра Петровича. «Совсем не дружелюбное приветствие…» — пронеслось в сознании. Я плотнее прижал к себе пакет мака и, отворотившись от яркого светила, пошел вслед жидкому потоку пассажиров. В мусорный бак на платформе проводники сваливали мешки с отходами. Рядом в напряженном ожидании караулили свой час беспризорные, в лишаях, собаки, полупьяные бомжи и три извалявшиеся в грязи чумазые коровы. Я на мгновение остановился — видимо, интуиция вынудила меня сбавить шаг.