— Да ты что, Малхаз, зачем здесь краски, кисточки, холст? Здесь ныне не творят, тем более не созидают, здесь все рушат, разбирают, разворовывают... А кое-что у меня есть, за ненадобностью сохранилось... На бутылку и хлеб дашь?

— Дам, только поскорее, — торопится Малхаз, у него отныне установка на жизнь — дело Аны, а остальное побочно, сопутствующие элементы, и тем не менее, что-то сильно гложет его, прежняя любовь к Эстери пробудилась в нем, хочется ее повидать, поговорить, и если согласится, не раздумывая, только на ней жениться, и никаких отсрочек и причин, мол жилья своего нет и прочее; взрослый здоровый мужчина без жены и семьи — извращенец, и если это не порок, то ненормально, точно.

— Ну, давай, побыстрее, — торопит Малхаз «старого» художника, сам помогает укладывать продаваемый скарб в деревянный ящик.

— Уже все, что имел, распродал, — вяло мямлит коллега, — а это барахло не берут, каждый день туда-сюда таскаю, на бутылку не дают... А ты мне какую возьмешь?

— Так ведь здесь вроде спиртного нет, исламская республика. — то ли шутя, то ли провоцируя интересуется Малхаз.

— Ой! Посмотри кругом, такие, как я, все, сплошь, алкашами стали, а молодежь к наркотикам пристрастилась. А как же иначе, если работы нет, учебы нет, то и культуры нет — деградация. Я дурак, не сбежал отсюда вовремя, все в революцию и в патриотизм верил, вот и вера моя посмотри — развалины... Так какую возьмешь?

— А что, выбор широк?

— У-у! Есть дешевле — червонец, местного розлива — из нафталина и промедола, так от нее на утро жить не хочется, а есть — привозная, ничего, утром похмелишься — и жизнь в радость.

— Берем, чтоб в радость! — уже чуть издевался Малхаз.

— Ты не ехидничай, — по поседевшей неухоженной бороде коллеги съехала слюна. — Здесь интеллигент не выживет — или с ума сойдет, или, как я, сопьется, или сразу, от разрыва сердца скончается.

— Прости, я не ехидничал, просто тороплюсь.

Тут же, далеко не отходя, «из-под прилавка» купили литр водки, а до этого у всех на виду выбирали нужную этикетку. Взяли еды, точнее, закуски.

— Не-не, здесь хлеб не бери, — отстранил руку Малхаза коллега. — Там, на выходе, у одной девушки возьмем. Сама печет, не хлеб, а объеденье... Ты знаешь, какие глаза у нее, — на ходу оборачиваясь, сквозь плотные ряды впереди продирался художник, своим ящиком, закинутым на бечеве за спину задевая всех и все, и даже товар с прилавков.

— Куда прешь, ты, пьянь, отстрани свой гнилой чемодан! — кричали на него упитанные торговки.

— Но-но, заткни свой рот! — огрызался художник. — Для жратвы пригодится!

— Постой, — нагнал коллегу Малхаз, — а как ее зовут?

— Кого? — удивился художник. — А, девушку?.. Э-э-э... Тьфу ты черт, забыл... А глаза у нее большие, изумрудные, печальные, с такой тоской нашего времени. Я бы так хотел с нее картину писать, такой она образ... да не могу, руки не те, трясутся, испоганило нас время, поломало не одну судьбу...

— А не Эстери ее зовут?

— Точно, Эстери, а ты откуда знаешь?.. А ты женат?.. Вот дурень! Такая девушка, просто жаль... Ты не представляешь, нынешняя молодежь испоганилась, одичала, знают, что она незамужняя, с похабными шутками пристают, а она не такая, как эти, — он прошелся взглядом по рядам, — так же ответить не может... Мой совет — женись на ней, на коленях проси, она достойна, не пожалеешь.

— Она выше меня, — тихо о сокровенном обмолвился Шамсадов.

— Ну и что, тебе же плюс... Вон она!

Малхаз остановился, сзади идущие подтолкнули, и он, повинуясь желанию души, медленно подошел к Эстери, и даже не узнал: от той Эстери остались только глаза, она сильно похудела, даже отощала, на тонкой смуглой шее выпирают жилы, а лицо скуластое, обветренное, с ощущением свыкшейся безысходности.

— Здравствуй, Эстери! — выстраданно сказал он, встав сбоку, вплотную к тачке.

— О-о! — восклицая, выдохнула Эстери, вскинула руки к лицу. — Малхаз! Малхаз Ошаевич! — поправилась она, и после первой реакции восторга явно смутилась, а тут и Шамсадов первым делом выразил соболезнование в связи с утратой сына, и она так заплакала, что соседки-торговки подошли:

— Что случилось?

— Впервые с момента переворота 1991 года случилось хорошее! — похмельным голосом кричал художник. — Встретились два одиночества, — сиял он, и Малхазу на ухо. — За это надо отдельно выпить, еще бутылка с тебя.

— Эстери, ты еще долго здесь будешь? — жадно вглядывался Шамсадов в ее лицо. — Я схожу к нему домой, кое-что взять надо, и вернусь, не уходи, жди меня.

— Да она любит, любит тебя, что, не видишь, что ли?! — кричал уводимый художник, так что и Эстери могла услышать.

Продвижение с коллегой было затруднительным, собутыльники, пронюхав о наваре, просили малость отлить; дважды пришлось Малхазу откупаться, и дело не в деньгах, после Англии это гроши, дело во времени. А коллега не торопится, да он и не может, одышка одолевает, да еще и сигарету изо рта не вынимает.

— Так, — возмутился учитель истории, он уже путается, что главное — дело Аны или чувства к Эстери. — Прошлое ради будущего! — выдал он исторический афоризм, взял у коллеги домашний адрес и сквозь руины города ринулся обратно к рынку.