— И что мы теперь будем делать?

— Боже!.. А может, он с нами жить будет?

— Может, ведь у него дома-то нет, и никого нет.

— Гм, — кашлянул Малхаз, не столько для старушек, сколько обследуя себя.

— Ой! — в унисон воскликнули старушки.

С неописуемой болью в голове учитель истории, охая, кряхтя, как старик, принял сидячее положение. Прямо под его ногами Эстери тесто замешивает: застыла, смущенно опустила глаза.

— Как Вы, Малхаз Ошаевич? — медленно встала она, счищая тесто с рук.

— Зачем такой замес? — сквозь боль процедил Шамсадов.

— Завтра на базар пойдем, — вместо Эстери отвечали бабульки, они бочком сидели на нарах, перебирая четки. — А сегодня день пропал, одни убытки, вот только тебя нам Бог послал.

— М-м, — за голову схватился учитель истории. — Мне что, укол сделали?

— Просто обезболивающее и снотворное, — извинялась Эстери.

— Мне надо идти, — попытался встать Шамсадов.

— Куда идти, ночь на дворе, — завопили старушки.

Он тяжело встал, голова кружилась. Сделал неровный шаг к выходу, но сил нет — тянет ко сну.

— Прошу, сегодня не уходи, ночь страшна; я у соседей переночую, а ты здесь, — встала в дверях Эстери.

Он не сел, а буквально рухнул на кровать, и уже сквозь слипающиеся глаза заплетающимся языком:

— Я ведь просил не торговать...

Эстери вопросительно посмотрела на бабулек, потом на Малхаза.

— А жить как?

— Как я скажу, — повалился на бок учитель истории.

— Вот мужчина! — бабулькины возгласы были последними, что услышал Малхаз сквозь сверхдозу снотворного.

Поменяв за последнее время не один ночлег, Малхаз поначалу не мог понять, где он: перед ним только белизна шероховатой известковой стены, и лишь вкусный запах свежеиспеченного хлеба, а главное, знакомые уже голоса старушек над изголовьем восстановили реальность. Ему было неловко, от конфуза он даже сдерживал дыхание, но боялся пошевелиться, и вновь невольно услышал диалог, правда, на другую тему.

— Слышала, что говорят? Весь базар только об этом сплетничает.

— Я не совсем поняла, не расслышала.

— Говорят, здесь, в Чечне, с одобрения Москвы, собрали весь сброд из России, всего мира, и наших босяков. Не сегодня-завтра на соседний Дагестан с разбоем пойдут.

— А здесь грабить больше ничего не осталось?

— Там-то им грабить шибко не дадут: там хозяева есть, не то что наши недотепы, да ведь когда оттуда будут бежать, за собой русские войска приведут.

— Что, снова бомбить будут?

— Видать, будут; опять у них выборы царя. А кто у них царь? Кто лучше воюет, кто больше нас побьет.

— Да куда же нас с тобой бить, мы и так не задержимся.

— Ну, это Богу видать, и свое мы вроде пожили, а вот молодых жалко.

— А мы что, пожили? Отца в гражданскую убили, дядю и дедушку как кулаков расстреляли, нас в Сибирь сослали, только вернулись — война, и вновь депортация. Так вся молодость прошла: в лишениях, в нищете, под прикладом. А в старости это горе — похлеще всех остальных; и что этим русским неймется, весь мир их, а на этот пятачок лезут, что-то здесь выгадывают.

— Видать, деньги.

— Какие у нас с тобой деньги; с жиру бесятся, с ума посходили.

— Ага, это как в притче: когда проворовавшегося князя с коня ссадили, он сапоги кнутом бил — их во всем винил.

— Да и наши архаровцы хороши, недоноски проклятые.

— Да-а, чуть не убили...

Малхаз понял, что речь о нем, и пока не начались новые откровения, осторожно присел на кровати, тихо поздоровался.

— О-о! Встал наш джигит!.. Эстери! Эстери! Иди, он уже проснулся.

В дверях шевельнулась занавесь, смущенно улыбаясь, появилась Эстери; сразу же, пряча лицо, направилась к плите.

— Ты смотри, как преобразилась, прямо не узнать.

— Правильно, а то что ж, всю жизнь в трауре быть.

— Еще скажете слово — кормить не буду, — полушутя-полувсерьез сказала Эстери, не оборачиваясь.

— Ой-ой-ой! Тебе не скажем, а вот молодого человека поблагодарим: смотри, как оживил, прямо голубкой стала.

— А еды наготовила!

— Перестаньте! — строго сказала Эстери.

Малхаз отказался было от еды, но поняв, что все ради него — присел к столу. Эстери, в бирюзово-цветастом платье, совсем помолодевшая, суетилась вокруг них.