А Шамсадова, пока он витал в облаках, окружили, буквально за шиворот схватили, потащили к низине, где уже стояли заведенные машины. Его грубо впихнули в салон, так что он головой уперся в колени Штайнбаха.

— Ну, ты, мерзавец, до острой боли крутанул ухо, теперь уже снова учителя истории, полковник. — Растерзать бы тебя на куски, ядовито шипел он, да нельзя. Возится с тобой Безингер… Где тубус? — тяжелый кулак сквозь ребра сотряс внутренности Малхаза.

Этот вопрос повторялся не раз, столько же раз наносились удары, все с большей силой и ожесточением. И все это делалось на ходу. С надрывным рычанием, подпрыгивая на ухабах, машины уходили прочь от родного села Малхаза.

— Где тубус? — все чаще и громче повторял Штайнбах.

— Да зачем Вы мучаетесь, послышался с переднего сидения знакомый Шамсадову заботливый голос доктора, — сейчас сделаем укольчик, и он все сам расскажет… Правда, мистер Шамсадов? — и он склонился к полу, где, отрыгивая зеленую слюну с кровью, лежал едва дышавший учитель истории.

После этого совета ехали недолго. По приказу командира сделали привал. Здесь доктор вновь стал обихаживать Шамсадова как родного. Его даже умыли и заставили выпить какие-то микстуры.

От этих процедур учитель истории пришел в себя. Он узнал место, где сделали привал. Все-таки группа плохо ориентировалась на местности и, второпях описав полукруг, вновь приблизилась к селу остановились у живописнейшего истока родника, вокруг которого еще горели щедрым пурпуром кусты шиповника, не желая расставаться с блестяще-черными плодами, до земли склонились гибкие веточки боярышника, а на гладком бежевом камешке, омываемом ласково прозрачной водой, чистя оперение, с беззаботным шумом возилась маленькая тонкоклювая птичка — горный конек. С началом зимы все деревья и кустарники оголились, почернели, замерли в спячке, и только вечнозеленый тисс не угомонился еще больше растопырил свои иголки, не дает желтобрюхой синичке спокойно переспелое семя клевать.

Шамсадов тоже было воспротивился, чтобы в него иголки не воткнули, да ничего не получилось, только больнее стало; в вены обеих рук вонзились шприцы, и он «поплыл».

Человек в маске легкими ударами по лицу привел Малхаза в сознание.

— А ты ловкач, на чеченском заговорил он, видя, что Шамсадов проснулся, тубус в подвал, а полено под мышку. Просто здорово… Укол изумительный. Ты такое наговорил… и про жену он заставил тебя болтать. Ты такое нес, просто стыдно.

У Шамсадова рот пересох, какая-то горечь скопилась в горле, он хотел что-то сказать, но не смог, и тогда, поднатужившись, он смачно плюнул в маску, и пока тот очумело отпрянул, трескучим голосом бросил:

— Не смей говорить на чеченском, мразь!

— Отставить! — окрик заставил застыть взмах кулака военного в маске. — Его беречь, и пальцем не трогать, склонился Штайнбах над учителем истории. — Вам привет от общего знакомого. — И уже тихо, совсем на ухо. — Послезавтра Безингер будет здесь. Ты все знаешь, знаешь, где Цель. Поднатужься, и будешь жить, жить как следует… Ты сейчас на чеченском все рассказал, ты все знаешь. Ты сказал, как твой дед показал тебе место, где было озеро, и оно ушло сквозь трещины в горе… Ты сказал, что это место называется, э-э-э… Как он сказал называется? — обернулся Штайнбах к чеченцу в маске.

— Бойна-тIехьа, что означает — за «обломанной», «поломанной», заговорила маска.

— Ну что, соображаешь, понял, о чем речь? — вновь, как можно вежливее, обращался командир к Шамсадову.

— Нет, не понял. Если этот так называемый чеченец маску снимет и объяснит по-людски — может, и пойму.

— Сними маску… Кому сказал — сними, грубо приказал Штайнбах.

Лицо земляка открылось, и учитель истории узнал одного из лидеров чеченской революции, что с пеной у рта по телевизору отстаивал национальную свободу, а жил в замке в Турции, на берегу теплого Босфора, где как-то переночевал Малхаз, возвращаясь из Англии.

— Ах ты выродок, подлый гад! — на родном процедил учитель истории, вызвав неоднозначную реакцию у земляка.

— Отставить, Дугуев, отстранил полковник вскипевшего подчиненного, вновь уселся на корточки перед Шамсадовым. — Ну, давай, вспоминай, где эта «обломанная», «поломанная»… Где, говори! — рявкнув злобно, сжал он тонкую шею учителя истории, стал придушивать.

Всеми конечностями махал учитель истории, пытаясь освободиться, да рука Штайнбаха была очень сильна, она заставила Шамсадова вначале стонать, потом хрипеть на последнем дыхании, и Шамсадов от потуг, задыхаясь, уже побагровел, и губы его стали безжизненными, синюшными. И лишь когда он стал терять сознание, — хватка ослабла:

— Вспомнил?

— Нет… не знаю, не своим, гортанно-охрипшей шепелявостью еле отвечал Малхаз, и видя, что здоровенная ручища Штайнбаха вновь потянулась к шее, чуть громче. — Честно, не понимаю… не могу соображать.

— Оставьте его, — заботливым тоном вступился доктор. — После уколов он не в состоянии адекватно мыслить. Ему нужно время для полной адаптации. Главное, по старику Фрейду, на подсознательном уровне все ему уже известно. Отдохнет, поднапряжется — и все выдаст. В крайнем случае — еще пару укольчиков, и разговорится, и все сделает… Безингер был прав — этот малый все знает…