Сергей ощутил, как наваливается на него страшная слабость. Он снова поднес к глазам письмо. Ровные строчки были жесткими, четкими. Когда он вторично проник в их смысл, они вдруг запрыгали в глазах, сливаясь воедино, как серые плиты бетонки на взлете. Сергей бы никогда не поверил, если бы об этом писал кто-то другой, посторонний. Но нет, в конце письма стояла Нинина подпись. Она сама рассказывала о том, как целовал ее другой, как, забыв про Сергея, слушала она объяснение в любви.

Стало еще тяжелее, когда Кузьма, оторвавшись от плановой таблицы, добродушно спросил:

— От кого, Сергей Степанович? От Нины?

Сергей зажал конверт в кулак, сбежал по лесенке вниз и, не разбирая дороги, побрел по травяному полю аэродрома. Кто-то из повстречавшихся техников откозырял ему, но Сергей, не ответив, прошел мимо с низко опущенной головой.

С горечью думал он о Нине.

Нет, он ни разу не посмотрел на другую женщину или девушку, ни разу ни с кем не пошел в театр, никому не назначил свидания. Он жил, захваченный полковыми делами от зари до зари. Полеты заполняли его жизнь, и только для большой светлой любви к Нине, любви, составляющей всю его жизнь, еще оставалось у него время и место. «Как она могла… как могла! — задыхался Сергей. — И еще пишет, что тот добрый и хороший человек. Хороша доброта, обернувшаяся подлостью. Да и первый ли это случай! Может, и в других поездках находила она этих «хороших, добрых!»

За спиной Сергея послышался приглушенный автомобильный гудок. Сергей поспешно сунул письмо в карман и обернулся. Прямо по целине мчалась к нему легковая машина. Из машины вышел Северцев, одетый в генеральскую форму, и полковник Шиханский.

— Куда же вы запропали, Сергей Степанович? — забасил старик. — Ищем вас на стоянках, на СКП, а вы тут!

— Подполковник Мочалов часто так поступает, — улыбнулся Шиханский, показывая прокуренные зубы. — Полеты в разгаре, а он в стороне, будто до всего этого ему нет дела. А в сущности, в любую секунду все у него на учете.

— Приятно, когда командир полка получает комплименты от командира дивизии, — усмехнулся Северцев. — В этой трудной должности не всегда можно на них рассчитывать. Однако, Сергей Степанович, нам пора к машине. До взлета тридцать минут.

— Да, да, — рассеянно ответил Сергей, — совершенно верно, товарищ генерал. Я готов.

Ему сейчас было решительно все равно: лететь или нет. Предстоящий полет не радовал, как раньше. Он чувствовал страшную усталость и даже подумал о том, как бы было хорошо не лететь вовсе. Но разве можно было отказаться? Кто поверит, что он, опытный летчик, который сотни часов провел в воздухе, сейчас физически не готов к вылету. Шиханский бы брезгливо пожевал губами и, пожалуй, подумал, что он попросту струсил.

— Я готов, — повторил Мочалов.

— Чудесно, подполковник, чудесно, — заторопился Северцев, — прошу в машину. Мы все уточним и проверим перед вылетом.

…На стоянке Мочалов принял рапорт от техника Рубцова, выслушал замечания инженера полка Скоробогатова и последние указания Северцева. Стоя на плоскости истребителя, генерал тыкал пальцем в чашечки приборов и пояснял, когда какому показанию надо безоговорочно следовать на той неизведанной высоте. Потом он дружески пожал Сергею руку и сошел на землю, а Мочалов с глухим щелчком закрыл фонарь. Шли минуты, последние минуты до взлета, но сейчас они казались Сергею нестерпимо медленными. Наконец он услышал в наушниках голос Ефимкова, руководившего полетами.

— «Синус», — окликнул Кузьма, — разрешаю выруливать.

Двигатель свистел, работая на малом газу. Сергей, притормаживая, стал рулить к старту.

Десятки техников и несколько находившихся на земле летчиков провожали его напряженными взглядами. Истребитель подпрыгивал, а Мочалов зорко смотрел вперед, стараясь отогнать навязчивые, некстати пробивавшиеся мысли.

— Разрешите взлет? — запросил он через минуту, привычно осматривая впереди себя бетонку, убеждаясь, что на ней нет никаких посторонних предметов. Стартовый командный пункт был теперь слева, и Сергей увидел, как над разрисованной клетками стеной взметнулась вверх зеленая ракета. Это Кузьма решил отсалютовать другу, провожая его в трудный полет.

Забурлило в наушниках, и голос Ефимкова произнес:

— «Синус», взлет разрешаю.

Мочалов снял тормоза. С гулом устремился вперед истребитель с нарисованной на фюзеляже тонкой красной стрелой. Стало тихо за плексигласом кабины, и земля плавно и быстро начала отдаляться. Сергей повел машину с той рассчитанной еще на земле скоростью, с которой выгоднее всего было набирать высоту. Стрелка высотомера отсчитывала метры сотню за сотней. Турбина уносила машину в небо без рывков и подбалтываний, так что подъем был мало ощутим. «Эх, Нина», — с тоской думал Сергей. Промелькнуло сбоку легкое зыбкое розоватое облачко, и опять бескрайняя голубизна повисла над кабиной. Сергей впервые радировал на землю:

— «Родина», я — «Синус». Крыша сто. Продолжаю набор.

Когда стрелка высотомера показала шесть тысяч, он проверил курс. Самолет уже был на высоте восьми тысяч. В кислородной маске дышалось легко и свободно. Небольшая изморозь покрыла кромки плоскостей и тонкую, устремленную вперед трубку Пито. Термометр показывал минус сорок четыре градуса, но в герметически закрытой кабине даже в легком летнем комбинезоне было не холодно.

— «Синус», я — «Родина», передайте, где находитесь, — донеслось с земли. Это уже спрашивал не Ефимков, а сам Северцев.