– Однако, есть.

Следующая графа – семейное положение.

– В зарегистрированном браке состоишь?

Снова долгое и смущенное молчание – смотрит куда-то в сторону.

– Жена есть? – - продолжаю я. Проблески понимания на лице.

– Однако, есть.

Терпеливо задаю следующий вопрос:

– Дети есть? – И вдруг неожиданно оживление на лице.

– Однако, дочь замуж отдал… Я оторопело:

– Так тебе гораздо больше восемнадцати, раз дочь взрослая?

– Однако, больше, – и кивает головой.

– Тебе, может быть, все сорок? – продолжаю я.

– Однако, не знаю, думать надо, – и уже полное молчание, после чего одевается и, не простившись, уходит, а я остаюсь в полном недоумении.

С соседями по работе, которые обосновались в двух других проходных комнатах, у меня были хорошие отношения. Их начальник, молодой договорник Дмитрий Андреевич Зырянов, приехал из северных уральских краев, был приветлив и добросовестен. Приехал он в Туруханск с матерью, вскоре женился, и уже через год появилась девочка. Он подал заявление на заочное повышение квалификации, засел за книги и конспекты и тут признался, что ждет его какой-то зачет по английскому, которого он совсем не знает.

И стала я после работы задерживаться в лесничестве на 35 – 40 минут. Занятия шли не очень успешно, так как Зырянова всегда отзывали (то столб ветром сшибло, то воды нет – перемерзла), а он не умел отказывать. Все-таки кое-как мы подвигались по учебнику, и вот однажды он говорит:

– Вот все гляжу на вас, как вы работаете, всем помогаете, хороший вы человек, и ума не приложу, что вы такого сделали, что получили столь суровое наказание?

– Когда-нибудь, – сказала я, – наступит день, когда вы узнаете обо всем, может быть, прочтете и тогда вспомните обо мне.

Мы были как-то устроены, но всегда были начеку, зная, что все внезапно может измениться к худшему. Вскоре по приезде, уверившись в нашей порядочности, ссыльные, шепотом и оглядываясь, рассказали нам, что произошло здесь за год или два до нашего приезда. Местное МГБ очистило берег, запретив населению поднимать занавески и смотреть в окна. Вывели всех ссыльных священников и верующих с парохода на пустынный берег. Приказали вырыть канаву и тут же расстреляли и закопали всех. Произошло это все внезапно по распоряжению местных властей и без всяких приговоров. Говорили, что зачинщикам этого черного дела сильно попало за самоуправство. Местные жители все же смотрели потихоньку во все окна и щели, а Афоня утверждал, что закапывал трупы. Этим рассказам очень хотелось не верить, мы боялись расспрашивать и старались не вникать в такой ужас…

Мы старались быть осторожными и ни с кем не откровенничали.

В Туруханске в те годы у Али еще было приятное меццо-сопрано, и она прекрасно пела на спевках в своем клубе и народные песни, и злободневные частушки.

Дома она вспоминала тюремную песню:

Опять по пятницам

Пойдут свидания,

Свиданья горькие

В стенах тюрьмы.

Опять приблизится

Дорога дальняя

И слезы горькие

Моей семьи.

Централка – все ночи, полные огня,

Централка – зачем сгубила ты меня?

Централка – я твой бессменный арестант,

Погибли юность и талант в стенах тюрьмы.

Не помню, как и когда у нее пропал голос; в дальнейшем, уже в Москве и Тарусе, она почти не пела.

В то время к нам частенько приходили гости. Сын директора Московского банка Кисляков, который раздражал рассказами, как он умеет жить: устроился на водочный завод и выменивал на водку все, что ему надо. Тимофей Ефимович – сварщик из Ленинграда, сильно выпивающий, но довольно милый, объездчик из моего лесничества. Был Владимир Иванович Смоленский, инженер, первый проведший элекрифицированную железную дорогу в горах Кавказа через Сурамский перевал, и, наконец, Яков Семенович Голомби – инженер, человек, друг молодости А. Фадеева.

Все эти «молодые люди» приходили к нам по праздникам, мы их встречали скромным угощением: винегретом, иногда оладьями. Сладостей у нас не было. Варенье из голубики мы варили почти без сахара, который был не по средствам, а потом его замораживали, чтобы не скисало.

Бывала и елка на Новый год, Аля писала веселые частушки, которые, к сожалению, не сохранились.

Поговаривали, что тот или иной из вновь приехавших в Туруханск сделался секретным сотрудником и пишет на нас доносы, чтобы улучшить свое положение. Но наших гостей мы начинали приглашать после длительной проверки и плохого о них не думали.

Вовке было четыре года, когда мы с ним подружились. Это был любимец и последыш наших соседей Корманов – не то немцев, не то евреев. Вовка был занятной смесью внешней некрасивости и внутренней обаятельности. Настоящий рыжий Мотэле из стихов Иосифа Уткина… Необычайно активный фантазер-изобретатель. Когда он попал в больницу с какой-то простудой, то вывинтил все гвозди и шурупы из дверец топок голландских печей и сложил в карманы своего пальто. Приведя Вовку домой из больницы, мать удивилась тяжести его пальто. По поводу целой кучи гвоздей и шурупов Вовка сказал, что в больнице они не нужны, а дома он построит из них запасную электростанцию. На следующий день прибежала уборщица и сказала, что все дверцы топок нижних печей не держатся и топить нельзя. Маргарита Петровна, мать Вовки, повела его в больницу, чтобы он показал, куда все надо ввинтить. Конечно, были неприятности, потому что Вовка забыл, откуда что вывинчивал…