Идти на следующий день на избирательный участок пешком бабка отказалась. Оделась спозаранку сперва в немного свисавшее на ней старинное платье в сборку, потом плюшевое пальто, на ноги поверх сапожек натянула, чтобы скрыть их изношенность, еще крепкие унты покойного Остапа, на голову – простой платок, а сверх всего – свой нарядный вышитый полушалок и села ждать Грицая.

За бабкой Грицай заехал на разукрашенных розвальнях почти за первой. Увидев свою бабку в таком великолепии, слегка охнув – «Однако даешь ты, бабка!» – усадил ее, быстро довез до избирательного участка и сразу повернул лошадь, чтобы ехать за кем-то другим.

Бабка тщательно обмахнула совершенно чистые унты, осмотрелась и осторожно отворила дверь. Посреди жарко натопленного помещения за столом сидел знакомый комсомолец с большим списком и пачкой напечатанных листков с фамилией депутата. Радом возвышался фанерный ящик с большой щелью. Бабка взяла с собой узелок с едой, и потому одна рука ее была занята, а свободной положила полученный листок недалеко от щели. Немного смутилась оттого, что действовала не так, как накануне заставил ее затвердить Грицай. «Сперва зайдешь в соседний закуток, там, где портрет, прочтешь, что написано, а затем опустишь в щель ящика».

Получилось как-то наоборот, но тут вошел новый посетитель и вместе со своим листком смахнул в щель и бабкин, а бабка решила все-таки зайти в закуток, но не в первый, с украшенным цветами портретом Сталина, которого она хорошо знала в лицо, считала чем-то вроде иконы, да и побаивалась, особенно после рассказа Грицая, что какой-то их кружковец завернул рыбу в газету, не поглядев на обратную сторону, где был портрет Сталина, кто-то на него донес, и на нескольких собраниях этого кружковца очень ругали и чуть не выгнали из комсомола. Из скромности бабка юркнула во второй закуток, где не было малиновой шторы. Никто ее не окликнул и не остановил, и, приободрившись, бабка осмотрелась. В закутке было пусто, не считая стула у стенки, на стене висел портрет человека с бородой и густыми длинными волосами. Было очень жарко. Бабка сняла унты и поставила их к стене у входа, сняла полушалок и, поискав глазами какой-нибудь крюк и не найдя, повесила его на гвоздь, на котором висел портрет мужчины. Села на стул у стены.

Погода была солнечная, ясная, выборы проходили без сучка без задоринки, начальство было довольно…

Надвигались предвечерние сумерки, мы с Алей уже были дома и вытапливали печку. В некоторых домиках было шумно и даже слышалось пение. Видно, бражка была уже в ходу.

После выборов был обещан концерт силами самодеятельности. Хоровые частушки под гармонь, декламация и танцы.

Грицай, уставший и запаренный, решил съездить домой, вымыться, поесть и переодеться к вечеру. К его удивлению, на двери висел замок. Бабки не было. Он бросился ее искать по соседям, заходил даже к Зубарихе – бабки не было и никто ее не видел. Тогда, движимый смутным предчувствием и даже страхом, он бросился к избирательному участку. Гутя Попова из драмкружка и кто-то из комсомольцев уже подсчитали голосовавших и, забрав ящик-урну, собирались уходить. В соседнем закутке с занавесом никого не было. Отодвинув фанерную дверь другого закутка, Грицай увидел бабку, мирно спящую на стуле. Вышитый полушалок сполз с гвоздя и теперь закрывал голову Карла Маркса, оставив на виду лишь бороду и плечи… Радом с бабкой на полу был развернутый узелок с куском хлеба, объеденным куском рыбы и надкусанным соленым огурцом.

Грицай бросился к бабке и взял за плечи.

– Бабка, ты че? А, бабка? Оксана открыла глаза.

– «Че, че»! Затомилась, жарко тута! – Затем, окончательно придя в себя: – Сам же казав: выборы с восьми до шестой годины…

Жизнь после переезда усложнилась. Нанять возить воду было невозможно – водовозов было двое на весь поселок. Поэтому мы ходили по воду на Енисей. Берега Енисея – не песчаный пляж, а плоская, довольно широкая полоса обкатанной водой гальки. Ходить по ней было неудобно, а с двумя ведрами воды почти невозможно.

Выяснилось, что на зиму нужно не менее девяти кубометров дров, так как печка топилась навылет и стены не согревались. Дрова не продавали и не давали, надо было самим их заготавливать в лесу, а потом, мучаясь, просить кого-нибудь довезти до дома. Плату за перевоз брали только плиточным чаем или водкой. На счастье, в первую зиму нам дали перед самым ледоставом списанный завхозом штабель долготья, стоявший у кромки воды. Штабель был бы обязательно снесен половодьем, поэтому нам его и дали. И мы с Алей таскали по одному трехметровые бревна от воды до нашего дома (семь – десять минут ходьбы), ежедневно и по нескольку раз в день. Так и перенесли все эти десять кубометров.

В доме очень скоро протекла крыша. Пришлось снимать порванный рубероид и обшивать ее тесом. Но, несмотря на все это, у нас было громадное преимущество – мы могли говорить друг с другом о чем хотели, не боясь доносов.

Аля много рассказывала о своем детстве в Борисоглебском переулке, когда у матери собирались актеры Вахтанговского театра. Аля с детства была очень самостоятельной, и бывали случаи, когда она просто уходила к Скрябиным, которые близко жили и с которыми Марина дружила, или еще куда-нибудь… Случалось, и говорила: «Мама меня послала побыть немного у вас», – а Марина, конечно, в это время бегала и искала ее. Память у Али была превосходная, и она помнила свою мать с двухлетнего возраста. Что мать бывала сурова и несправедлива, Аля уже тогда понимала, но понимала также, что мама ее «такая» и ей все можно.

Устроили мы недалеко от печки еще и небольшую кладовую, которую, как смогли, утеплили и держали там бочку квашеной капусты и четыре-пять мешков картофеля – наш рацион на зиму.

Участок вокруг дома мы отметили вбитыми кольями с поперечным долготьем (чтобы не заходили коровы); весь мусор собирали в неглубокую яму перед самым домом, потом ее завалили землей. Хорошо росли у нас ноготки, северные маки и мальва. По бокам домика мы устроили грядки, для которых наносили с обрыва обыкновенной земли, потому что земли около домика вообще не было, была мелкая галька и участки глины. Труд этот был тяжелый, и наша «норма» была – одно ведро земли ежедневно на каждую. Таким образом, у нас появился огород, примерно в тридцать сантиметров глубиной, куда каждую весну мы сажали одно ведро или больше яровизированной картошки. А осенью собирали до полутора мешков урожая, что было очень важно.