А мы продолжали жить, как жили. Получали редкие письма с Большой земли и довольно частые письма от Анастасии Ивановны, которая была в то время в ссылке в Сибири, в деревне Пихтовке, недалеко от Новосибирска. Письма Аси, написанные неряшливо и неразборчиво, вдоль и поперек листа, были почти не читаемы и всегда очень расстраивали Алю. Аля поддерживала Асю ласковыми словами, в которых была надежда.

Здоровье Али немного поправилось, она снова делала зарисовки, ходила гулять в солнечные дни, когда бывала свободна.

Половодье той весной было необыкновенно сильное. Береговая галька на глазах закрывалась наступающей водой, многие прибрежные лачужки были под угрозой, и местные жители, захватив самое ценное, вскарабкались на обрыв и сидели наверху, со страхом наблюдая, как наступает вода.

Мы жили на более высоком месте, но и к нам подступала вода. Я проложила дорожку из кирпичей до кромки воды, которая уже захватила наш огородик. Сложила чемоданы и села ждать, что будет дальше. Аля ушла на работу в клуб, откуда был хорошо виден Енисей, и она могла прибежать домой за пять – семь минут. Какие-то местные жители уселись на краю нашего обрыва, с интересом наблюдая мои действия.

– Ты че не уходишь?

– Вот сижу, жду, как вода приблизится.

– Однако, девка, потонешь!

– А вы на что – неужели не спасете?

Минутное молчание, и потом уверенно:

– Однако, спасать не будем…

Вода затопила весь участок и остановилась на последних кирпичах, примерно за метр до входа в дом, потом задержалась на какой-то час и медленно начала спадать. Мы остались целы, но переволновались страшно и с трудом пришли в себя.

А затем наступила бурная и краткая весна. Пробивалась травка, прилетели и шумели в кустах дикие утки, деревья покрылись зеленовато-розовым пухом. На улицы высыпало все население из своих темных, занесенных сугробами домов. Всюду текли ручьи, в которых возилась подросшая за долгую зиму детвора, везде попадались народившиеся за это время щенки ездовых собак. Люди распрямились, уже не защищали лицо руками от холода и улыбались.

Аля деятельно участвовала во всех весенних мероприятиях – постановках, выступлениях. Я довольно удачно устроилась счетоводом в стройконтору. Ко мне хорошо относился начальник, не умевший складно выражать свои мысли. Я помогала ему писать доклады. Начала вникать в работу конторы, наводить порядок и скоро была выбрана председателем месткома и была отмечена в местной газете. Совместно с Алей устраивала детские праздники для детей рабочих конторы. За гроши добывали подарки, потом устроили с Алей смотр художественных изделий местных женщин, и в клуб нанесли всякие вышитые подушки, рукавицы, украшенные кусочками меха унты, была даже гладью вышитая картина. Раздавали премии, и все остались очень довольны.

Когда Але дали чистый паспорт и сняли ссылку, мы наконец вздохнули свободнее. Спало постоянное напряжение, забрезжили реальные надежды на лучшую долю. Сразу поднялись Алины акции в клубе, и она почувствовала почву под ногами. Позволяла себе от чего-то отказываться. Поспорила с партийными товарищами, что лозунг Ленина «Коммунизм (а не социализм) – это есть советская власть плюс электрификация всей страны». Проверяли ее слова аж в области, и когда, выяснив ее правоту, принесли извинения (теперь страшно стало им, а вдруг за нашими спинами возникнет «рука» и мы начнем мстить!), Аля сказала, что этого мало, а надо дать ей заверенную справку с печатью. И ведь дали! Кажется, это был первый случай, когда Аля искренне и по-молодому смеялась!

Теперь мы еще больше стали гулять. Места наши были очень живописные, но ходить в лес приходилось только или ранней весной, почти еще до зелени, или поздней осенью, когда по ночам были уже заморозки. Остальное время было царство сперва комаров, а потом – гнуса. Никакие накомарники не помогали. Еще не войдя в лес, на опушке, смельчак слышал мерное жужжание, как будто шумела ткацкая фабрика с тысячью станков. А лес был разнообразный, были прелестные мшистые лужайки, окаймленные березами и осиной, где грибов было столько, что мы, присаживаясь на корточки, просматривали всю поверхность местечка и шли туда, где среди зелени торчало больше грибных шляпок. Брали одни шляпки, и то через один-два часа были полные ведра, которые надо было тащить обратно. Дома высыпали все на подстилку на пол, перебирали и солили на зиму. Аля собирала грибы и ягоды просто как одержимая, так что бывали случаи, когда она приходила домой уже в полной темноте, но при ней всегда была Пальма, и это немного успокаивало. Все эти хозяйственные дела заполняли свободные часы, служили нам хорошей гимнастикой и охраняли от цинги.

Иногда в лесу мы набредали на глухие места с буреломом, где неожиданно между деревьями блестело темное лесное озеро – торфяное, без птиц и рыбы. Были среди этой глухомани и маленькие вырубки, где иногда располагались военные посты, которые мы с опаской обходили. Мы не боялись заблудиться: поблизости был Енисей со своей стремниной, бесконечным простором и плохо различимым противоположным берегом.

По Енисею на легкой лодочке я перебиралась с Женечкой Мох и ее мужем на большой остров (шар по-местному), который каждую весну затапливало, и потому там была хорошая земля и давали участки на посадку картофеля. Выходили мы рано утром, в те часы, когда все живое еще только начинает просыпаться и не подает голоса; плыли по необозримой воде, потом были камыши, водяные лилии, мелькали стайки рыб, было красиво и очень страшно.

Когда Але неожиданно дали отпуск и разрешили лететь на месяц в Москву, нам просто не верилось, что такое стало возможным. Кружковцы занялись составлением списков и совали ей деньги на покупку всяких мелочей, без которых им просто нельзя было обойтись. Пастернак обещал оплатить проезд.

Все провожали, уехала Аля счастливая, довольная. Она написала несколько писем с дороги и из Москвы. Я же хочу рассказать, что было после ее возвращения.