Клуб представлял собой довольно высокое двухэтажное здание. Двухэтажной, собственно, была пристройка, а зрительный зал напоминал ангар, всегда холодный, с наледью на окнах, обычно ради тепла и темноты завешенных темным сукном. Вход в зрительный зал был позади здания. Налево, через сени, дверь в кинобудку. Пристройка имела свой вход с улицы, и лестница, минуя нижние сени, вела наверх, в небольшое низкое помещение – служебное отделение, оно же артистическая. Здесь было окно на улицу, а у противоположной стены железная печь-времянка. Был из артистической еще один выход, через люк прямо на сцену зрительного зала, к этому люку прислоняли переносную лестницу. Но так как лестница эта была в клубе единственной, ее часто переносили в другое место.

В пристройке протекала вся жизнь клуба. Тут читали пьесы, разучивали роли, шли собрания, обсуждения и оформление обязательной стенгазеты, шили и подгоняли костюмы, бывали свидания и выяснение отношений.

В картонном коробе с ножницами, кистями, красками, свертками бумаг было Алино хозяйство для художественного оформления спектаклей, рисования задников, плакатов и писания лозунгов. Железная печь согревала только во время топки, но дрова были не всегда, и потому Але приходилось писать плакаты и лозунги просто на ледяном полу, отогревая кисти и руки кипятком, принесенным из дому.

Возглавлял последние годы «дело культуры» Ашот, крупный, полноватый, еще молодой армянин, подавшийся на север с родного юга из-за каких-то неприятностей, а главным образом, из-за неспособности к учению: ни очно, ни заочно он не мог преодолеть пятого класса. В этом классе его не оставили на третий год. С младых ногтей претерпев неудачу на ниве просвещения, он устремился в дальний северный край, где были более снисходительны к недостатку образования и была острая необходимость в воспитательных кадрах. К Але он относился недоверчиво (прошел идеологическую обработку в райкоме), но и с некоторым снисходительным любопытством.

Заходя иногда наверх во время ее работы, он величественно стоял позади, глядя, как она, ползая по полу, разрисовывает очередную декорацию. Иногда ронял небрежно: «Опять задницу рисуете», – на что Аля неизменно отвечала: «Задница у людей, а на сцене задник». Недовольный Ашот шел к себе и, если заставал кого-нибудь у себя в кабинете, ворчал: «Художница – пратывный баб».

Кружковцы посмеивались над ним, но терпели, считая безвредным. Ашот пытался бороться с махинациями в клубе.

Кружковцев было человек двадцать. Особенно много пришлось Але возиться с Гутей Поповой. О своем происхождении, довольно неясном, Гутя говорила, что она незаконная дочь ссыльной и вохровца, который после ее рождения куда-то исчез.

Была она неуклюжим, долгоруким подростком с копной рыжих волос, со скверным, злым характером и неистребимым тщеславием. Аля находила, что у нее классические кисти рук с длинными, слегка приподымающимися кверху кончиками пальцев. У Гути практически ничего не было, и нам пришлось поделиться кое-чем из нашей скудной одежды, чтоб она могла приходить в клуб. Свою незаконность и сиротство (мать умерла) она никогда не могла забыть, и эта травма рождала в ней страстное желание доказать, что она не хуже, а даже лучше многих.

Окончив какие-то курсы комсомольцев-активистов и скопив всякими ухищрениями небольшую сумму денег, она попала в Красноярск. Впечатление было ошеломляющим: после тайги Красноярск – Париж! Смотреть на нее, вернувшуюся, бегали все девчонки. На ней была зеленая шляпа – местные девушки ходили в платках, длинные цветные перчатки – у всех варежки, а главное – на ногах красовались вместо валенок желтые ботики с искусственным мехом при ярко-красных носках. Миг Гутиного полного торжества! Она едва снисходила до коротких ответов на вопросы, как люди живут в центре.

К Але она относилась с завистливым любопытством. С интересом следила за тем, как она оформляет клуб для детских утренников, когда Аля, побелив помещение за сценой, быстрыми точными мазками рисовала контуры героев сказок.

Аля придумывала частушки, которые кружковцы из идеологических соображений выдавали за свои. Она сочиняла их на ходу и тут же забывала, а я, к сожалению, не записывала. У нас была авария в бане, и из крана горячей воды вдруг потекла ледяная. Частушек я не помню, а вот припев был такой:

Если хочешь мыться в бане,

Бери примус в чемодане,

А иначе ничего не получается.

На собраниях комсомольцев настраивали против нас: не приглашайте в дом, не общайтесь, это враги народа, остерегайтесь влияния, проявляйте бдительность и т. д. Ребята выслушивали с серьезным видом, а потом по очереди в одиночку все это пересказывали Але. Они доверяли Але и симпатизировали ей, но скрытно, привычно не вдаваясь в рассуждения и не пытаясь найти объяснение.

И все-таки Аля объединяла молодежь, помогая им понять, что хорошо и что плохо, многое объясняла, заставляла вникать в тексты, которые порой и прочитать-то толком не все могли и роли разучивали с голоса.