В больнице Алю положили в маленькую двухместную палату, где она почти все время была одна: ее соседка уже выздоравливала и то ли гуляла, то ли на весь день уходила домой. Але становилось все хуже и хуже. Она не могла ни сидеть, ни лежать, едва говорила. В момент облегчения боли Аля взяла меня за руку и, целуя, говорила:

– Спасибо тебе за все, что ты для меня сделала… Теперь я не напишу больше ни строчки. О матери написала все, что смогла, об отце я знаю мало, знаю только, что очень его любила. – И промолвила, что уходит из жизни, в которой было у нее так много горького.

К ночи приехал сын нашего соседа по даче, молодой врач Юрий Левицкий, кардиолог. И вот тут-то впервые были расшифрованы Алины кардиограммы. Юра был удивлен, что она еще жива; сосуды сердца рвутся, почти не переставая, ей надо было все эти дни лежать недвижимо со льдом на сердце. Сказал, что есть лекарство, которое может помочь в таких случаях, и что нужно как можно скорее его достать. В Тарусе его, естественно, не было. Я упросила соседа Зябкина на его полуискалеченной машине отвезти меня в Серпухов. Была уже ночь. В аптеки нас старались не впускать и едва разговаривали. Последняя надежда была на Протвино, где была маленькая аптека с московским снабжением. Туда мы приехали к семи часам утра. В ответ на мои отчаянные просьбы аптеку открыли, и, на счастье, там оказалась одна коробка нужных ампул. Мы бросились обратно в Тарусу.

Аля еще была жива. Увидя нас, она сказала, обращаясь к сестре:

– Скорее, а то будет поздно!

После того как сделали укол, Аля отослала меня домой, я всю ночь не спала и еле держалась на ногах.

Доехать до дому мне не удалось. Павел Иванович Бондаренко, наш друг, скульптор, тарусский сосед, догнал меня на машине, и я сразу поняла, что все кончено.

Аля лежала на постели вытянувшись, лицо было спокойное, хорошее. Нянька связала ноги и обвязала голову. Я попросила всех уйти и оставить меня одну с ней. Она уже похолодела. Я обнимала ее, говорила, что сделала все, что только было в моих силах, и что я не виновата.

Случилось это в девять часов утра двадцать шестого июля 1975 года. В тот же день около четырех-пяти часов вечера Би-би-си в последних новостях передало: «Сегодня в 9 часов утра в провинциальном городе от невежества врачей скончалась дочь Марины Цветаевой Ариадна Сергеевна Эфрон».

Во время похорон ко мне подошел Павел Иванович Бондаренко. Он тихо сказал мне о своем желании сделать памятник Але и что у него в московской мастерской есть подходящий камень. Он хотел этим отдать дань любви и восхищения ею. Памятник он предложил сделать бесплатно; оплатить нужно будет только стоимость самого камня, его обработки и шлифовки.

Я с благодарностью приняла его предложение.

Для меня начались тяжелые дни, полные отчаяния и горя… Я не могла оставаться одна; Татьяна Леонидовна Бондаренко меня приглашала почти ежедневно, поила чаем, много рассказывала о своей молодости и детстве сына. Часто приглашали и Щербаковы, которые живо интересовались всем, что касалось моих хлопот о памятнике. Очень внимательно относилась ко мне Ксана, жена Юры Елисеева, другого соседа, у которого была машина и который меня всегда привозил на дачу и отвозил в Москву. Ксана – врач, следила за моим здоровьем, давала лекарства и всегда привозила какую-нибудь еду.

На беду, в это время у меня на левой ноге, где был тромб, открылась трофическая язва. Нога болела, была тяжелой и затрудняла ходьбу. А идти пришлось сразу на противоположный конец города – в стройконтору. Алина могила была первой и пока единственной на боковом крутом склоне, начинавшемся прямо у кладбища и спускавшемся вниз к дороге и берегу Таруски. На этом склоне паслись коровы и козы. Оставлять могилу без ограды было рискованно. Первым делом я заказала в конторе штакетник для ограды.

По ночам я просыпалась от Алиного кашля, вскакивала, бежала к ее пустой постели. Не могла без слез касаться ее вещей, все пахло ее знакомым табаком. Решила, пока я не была нужна для установки памятника, поехать в Москву, показаться врачу и получить обещанную путевку на юг. Складное кресло, диван, полку и некоторые Алины мелочи я отдала соседям Елисеевым.

Дом наш уже почти был продан. Я договорилась только, что выеду из него не раньше, чем будет сооружен памятник на могиле Али, то есть через год или два.

Мы с Юрой перевезли остатки Алиного архива в Москву. Дом в Тарусе остался почти пустой.

Врач в Кисловодске по электрокардиограмме определила, что я перенесла микроинфаркт на ногах…

Вернувшись в Москву, я занялась сдачей остатков Алиного архива в ЦГАЛИ. Директор, Наталия Борисовна Волкова, чрезвычайно внимательно отнеслась к этой работе. Крепко завязанный и запечатанный пакет с письмами С. Д. Гуревича мне пришлось вскрыть, так как иначе их не приняли бы на хранение.

Письма эти через несколько лет у меня попросила М. И. Белкина для своей книги – мне, сдавшей их на хранение, было легче получить их для работы, чем кому-либо другому. В ЦГАЛИ я сидела несколько дней. Зрение сильно ослабело, и я с трудом, пользуясь увеличительными стеклами, выбирала письма С. Д. Гуревича, касавшиеся жизни Марины, ее сына; слова любви и преданности, адресованные Але, я не переписывала… Письма неизменно кончались бодрыми словами и подписью: «Твой муж Муля». Эти письма вошли в текст последней книги М. И. Белкиной1.