Через 10 – 15 минут где-то взревел мотор и на вспаханном поле появился тягач «Беларусь». Мальчишки с криками повисли на всех возможных и маловозможных местах, сразу облепив всю машину. Свободным остался только кусок капота около выхлопной трубы. Я подобрала пальто, влезла на капот и, держась за трубу, впервые за этот день тихо рассмеялась. Боже мой! Ночь, ветер, а я под свист и крики мальчишек еду, держась за трубу, чтобы не свалиться; в мои-то годы – видели бы меня в Москве!

Солдатик мой повеселел и бежал где-то в темноте за нами. Шума было столько, что я не сомневалась, что второй солдат, караулящий машины, еще издалека услышал нас. Мы подъехали, Пашка спрыгнул, обошел застрявшие машины, начал налаживать трос, и тут неожиданно грянул гром и хлынул дождь. Казалось, что гроза уже давно накапливала силы и теперь развернулась во всю мощь. Что Пашка кричал мне и куда подевались все мальчишки, я не знала. Деревья качались и стонали. Совсем рядом раздался свист, и от удара сломалось дерево. Ко мне при свете очередной молнии подбежал кто-то и крикнул, чтобы я ушла подальше. Оказывается, Пашка привязал к переднику машины трос, но он натянулся и лопнул!

В грохоте и громе, в кромешной тьме я уже ничего не соображала. Ливень прекратился так же неожиданно, как начался. Небо еще грохотало, но глухо, в стороне. Зажглись фары машин. К передку первой были привязаны два троса. Тягач рванул в гору, тросы натянулись, я в ужасе отпрянула. Машина вздрогнула, застыла, снова вздрогнула, колеса опустились на землю, и она послушно поползла в гору за тягачом. Так же вытянули и другую, которая была чуть полегче. Я измучилась, промокла, мы не ели и не пили уже часов десять; от напряжения дрожали руки и подгибались колени, но теперь я верила, что лес будет дома.

За полем я расплатилась с Пашкой, и мы благополучно доехали до Дачной улицы. Было около пяти утра, когда мы вывалили лес возле нашего участка, и солдаты сломя голову бросились в свою часть. Грязные и замученные, они были ужасны.

Кто-то неделю спустя передал мне привет от моих солдатиков: они успели вымыться, переодеться и вовремя попасть на поверку. Еще они передавали, что больше ни за какие деньги лес возить не будут…

Аля приезжала из Москвы с продуктами, а главное – привозила деньги: поставить дом стоило недешево.

Переночевав, Аля уезжала ранним автобусом в Москву, но уже не к тетке, а в полученную мною в коммунальной квартире двенадцатиметровую комнату на Комсомольском проспекте. Там Але, конечно, было больше воздуха и простора. Туда же, в мою комнату, приходила и Аня Саакянц, она помогала Але готовить первое на родине посмертное издание стихов Марины Цветаевой. Хотя стихи отбирались с оглядкой на цензуру и была в разгаре хрущевская «оттепель», Аля суеверно боялась, что что-то произойдет и книга не выйдет в свет. Как же она радовалась, когда в 1961 году стихи были напечатаны с предисловием Владимира Орлова! Тогда, в октябре, она привезла в Тарусу только что полученный экземпляр книги. На ней она написала: «Адочке, самому любимому, самому верному другу. Аля».

Наконец наш дом был достроен, и надо было его зарегистрировать. Начальство упорно ждало хорошую взятку, а мы упорно ничего не давали. Поэтому к нам придирались: то не было наличников, то печь не обмазана, то нет предохранительного металлического щита и т. п. И все же мы победили: дом приняли и без взятки, и без обмывки.

Аля была просто счастлива. Перегородок еще не поставили, была большая светлая комната с четырьмя окнами во все стороны света; чистая, красивая, как пасхальное яичко. И от свежих сосновых досок пахло яблоками.

Когда обиходили запущенный участок и зацвела старая яблоня, Аля каждое утро начинала словами: «Лучше нашего домика и сада ничего нет!» А мне приходили на память стихи ее матери:

За этот ад,

За этот бред

Пошли мне сад

На старость лет.

На старость лет,

На старость бед:

Рабочих – лет,

Горбатых – лет…

На старость лет

Собачьих – клад:

Горячих лет -

Прохладный сад…

Была ранняя весна, день был солнечный, но прохладный. Мы только что позавтракали. Через окно были видны весь палисадник и калитка. Как раз в это время кольцо калитки задергалось; девушка явно не знала, как обращаться с ручкой, и дергала ее не в ту сторону. Аля вышла ей навстречу.

Очень молодая, худенькая, черноволосая девушка, прижимавшая к себе большую хозяйственную сумку, была явно смущена. Она прошла в кухню и села на предложенный стул. Мы молчали, с некоторым любопытством на нее поглядывая. У нее было восточного типа лицо, красивые вьющиеся волосы, изумительно черные ласковые глаза, красивые маленькие руки.

– Меня зовут Лена, – сказала она, не зная, к кому из нас обратиться, и, не убирая с лица прядей волос, сказала как-то в пространство: – Я прочитала стихи Марины Цветаевой и так была потрясена, что последнее время только об этом и думаю. Я навела справки и узнала, что у Цветаевой есть дочь, что она живет со своей подругой недалеко от Москвы, в маленьком городке Калужской области, в своем доме и что фамилия ее Эфрон. Адрес и номер дома не удалось разыскать, но зато достала у знакомых вот этот снимок домика и узнала, что он стоит на берегу реки. С этим снимком я приехала в Тарусу, но не хотелось расспрашивать, и я решила пойти по берегу Оки, сверяя со снимком все попадающиеся домики.