Перевертенев наконец взглянул на часы, охнул, поднялся, развел руками. Улыбка у него была виноватая, мол, еще бы посидел с вами, да президент ждет, надо государственные дела решать, он же без меня никуда, да и Госдуме надо подсказать, какой ногой сморкаться.

Когда отбыл, Анна Павловна рассыпалась в восторгах, какой обаятельный мужчина, а сам Майданов сказал укоризненно:

– Вот видите, Бравлин…

– Что? – спросил я.

– Как что? Не одобряет он ваши идеи!

– Ну и что? – спросил я.

– Как что?.. – растерялся Майданов. – Когда такой человек, человек такого масштабища не одобряет… это… это много! Это, с позволения сказать, это все. Труба, как говорит ныне молодежь.

– Молодежь так не говорит, – сообщил Бабурин. Он оглянулся на Анну Павловну. – Молодежь говорит… другие слова.

Я сказал медленно:

– Андрей Палиевич, как раз то, что Перевертенев не одобряет, и есть лучшее из доказательств, что я прав. Ведь Перевертенев – человек, который устроился в этом не лучшем обществе наилучшим образом. Он умен, талантлив, энергичен. И все эти достоинства использовал не для того, чтобы улучшить это общество… хоть на копеечку, а для того, чтобы устроиться в нем самому! Повторяю, наилучшим образом. Теперь у него и материальные блага – всякие там особняки, виллы, счет в швейцарском банке, у него научные работы касаемо этого общества и этого строя, у него научные звания, награды, дипломы… И что же? Вы в самом деле полагаете, что он мог бы одобрить учение, которое разрушает… да что там разрушает – вдребезги его мир?

Майданов покачал головой:

– Мне кажется, здесь что-то не так. Когда такой человек… такой человек!.. говорит, что вы не правы, я склонен поверить больше ему, уж не обижайтесь. Тем более, что я сам слышал по телевизору, он порой весьма порицает отдельные еще изредка встречающиеся недостатки нашего общества… критикует действия отдельных членов правительства!

Я пожал плечами:

– Не обижаюсь. Я все понимаю. Представьте ситуацию: к нормальному неглупому римлянину подходит римский сенатор, он же – крупный римский ученый, философ, историк, знаток всех стран, народов и событий, и, показывая на бредущего по дороге Иисуса Христа… или нет, это слишком, показывая на бредущего по дороге человека, который уверовал в христианство и несет его в Рим… так вот, римский сенатор показывает и говорит: кому ты больше веришь, ему или мне? Понятно, нормальный человек поверит сенатору, ибо сенатор – высококультурный и интеллигентный человек, знает пять языков, окончил академию, имеет широчайшие знания, издал пять работ по философии… а что малограмотный христианин? Что может сказать? Только и того, что будущее – за христианством? Да не смешите мою тетю!.. Много было этих всяких христианств, а Римская империя будет расти и могущественеть, пока не покорит весь мир и не упрочит там свои общечеловеческие ценности!

Анна Павловна суетилась как радушный хомяк, таскала из квартиры на веранду печенье, подливала чай. Над столом как будто промелькнула черная тень, лица у всех чуть потемнели, брови сдвинулись. Даже Бабурин посматривал то на одного, то на другого, но помалкивал.

– Будут битвы, – сказал я и с пронзительной ясностью ощутил, что так и будет. – Будут греметь кровавые информационные битвы… Иммортализм будут стараться втоптать в грязь, ибо со времен того павшего Рима у нынешних римлян богаче арсенал шельмования противника. К счастью, они все еще по своей тупости полагают, что сила – в крылатых ракетах! Но те, кто в их рядах поумнее, уже сегодня увидели опасность и начали снижать иммортизм, порочить, объявлять его детским садом для придурков, а это негласное приглашение всем-всем, кто не хочет быть заподозренным в придуркизме, немедленно выступить против иммортизма! Появление иммортизма будут объяснять подавленными сексуальными желаниями, вывихом психики – все слышали о Фрейде, хотя никто не читал, будут привставать на цыпочки и говорить с придыханием красиво и возвышенно, однако… однако во всех этих случаях вспоминайте Христа, первых христиан. Им нечего было возразить ни римским юристам, ни римским историкам, ни римским ораторам, ни всезнающим философам. Но они и не увязали в спорах! Они ломали хребет могучей Римской империи. А потом на ее обломках перевешали всех этих докторов наук, предавших в себе человека ради скота в себе…

Я умолк, в черепе сталкивались фразы, выгранивались, летели искры и обжигали мозг неземным светом. На меня смотрели молча, в напряжении, с расширенными глазами, будто я шел к ним через пустыню в белой плащанице и с семью заповедями на глиняных табличках в загорелой длани. Бабурин спросил тихонько:

– Ну и как? Сломали?

Я улыбнулся.

– Да, наша взяла. И мы тоже сломаем, а потом перевешаем всю эту дрянь. Уже пора!

Нельзя сказать, что Марьянка подурнела за время беременности, но мы не могли без жалости и щема в груди смотреть на ее лицо. Она старалась ни с кем не встречаться, прошмыгивала как мышь, но с огромным животом двигаться легко и быстро становилось все труднее.

В последний месяц, оставшийся до родов, Майдановы заметно нервничали. Негр появлялся все чаще, всякий раз привозил кучи подарков. Марьяна по настоянию родителей перестала посещать лекции. В автобусах бывает давка, могут толкнуть или повредить ребенка. Бабурин, хихикая, рассказал, что негр вызвался отвозить ее хоть на «бэтээре», а уж в бронированном джипе – точно, но Марьяна все же отказалась. Да и родители в этот раз не настаивали.

Мы сами старались избегать щекотливой темы, даже Бабурин перестал упоминать негру, беременность, а из шуточек и анекдотов исключил все, что касалось изнасилований, зато начал прохаживаться по юсовцам, чего раньше не делал.

Сегодня мы сидели за большим белым столом и пили чай, все вроде бы как обычно, но неясное предчувствие близких перемен витало над верандой, над домом, над всем городом. Уже не только Немков, мы все чувствовали всеми фибрами и зябрами нечто в атмосфере, что значит – катастрофа разразится вот-вот.

Некоторое время вяло дразнили Майданова, пугая перспективами иммортизма. Даже Бабурин подключился, хотя мало что понимает, но Майданов так восхитительно пугается, всплескивает в ужасе белыми холеными лапками, что дразнить его одно сплошное и ничем не замутненное удовольствие.

Слово «иммортизм» мелькало так часто, что я заметил:

– Между прочим, я правильно сделал, что сразу сократил «иммортализм» до «иммортизма». А нас будут называть иммортистами… то бишь имортистами…

– Иммортами, – сказал Лютовой.