–  Ну, вот и славно!
– Ухмыльнувшись, возница тронул вожжи.

–  Тебя как звать-то?
– усевшись, спросил его Митрий.

–  Никодим я. Николы-охотника сын. Н-но, милаи! Пошли!

Подгоняя лошадей, Никодим щелкнул языком. Заскрипели колеса.

Митрий исподволь разглядывал и телегу, и возчика - вроде бы ничего необычного, интересно только, куда этот Никодим на ночь глядя ездил? Что-то отвозил? А почему так поздно? И улыбка у него какая-то… словно бы приклеенная. Что еще там за постоялый двор, в этих Кузьминках? Наверное, немалый - тракт-то людный. О Боже! Так ведь там же, наверное, обозники!

Митрий тут же задал вопрос вознице.

–  А, гости московские, - усмехнулся тот.
– Не, они у нас не остановились. Сказали - маловато места. Странные какие-то - места-то полно, и не такие обозы останавливались. Ну, не хотят, как хотят - насильно мил не будешь. Хотят в лесу мокнуть - пожалуйста, на здоровье!

Вот как, оказывается! Митька такому известию подивился - и в самом деле, странные люди эти московиты.

Опасливо покосившись на тучу, Никодим подогнал лошадей, и телега, заметно прибавив ходу, затряслась на ухабах.

Проехав березовую рощицу и орешник, обогнули корявую, одиноко стоящую сосну и свернули на повертку к деревне. Кузьминки - пять дворов плюс шестой, постоялый двор - располагались на вершине пологого холма, в полуверсте от одноименного тракта. Распаханных полей вокруг было мало - что и понятно: основной доход жители имели вовсе не с жита, а с проезжих да с промыслов. Во многих дворах мычали коровы, видать, только что пригнанные с выпасов на дойку; навстречу телеге, выскочив, заблажил пес. Никодим прикрикнул, и пес тут же убежал прочь, опасливо косясь на приезжих. Смеркалось, солнце уже давно скрылось за дальним лесом, и окутанная вечерней синью деревня казалась безлюдной. На улице никого не было, лишь во дворах слышались голоса да собачий лай. В общем-то, и понятно - ложились в те времена рано, с заходом солнца, и так же рано, с восходом, вставали.

Постоялый двор был окружен мощным частоколом, однако широкие, на больших железных петлях ворота оказались распахнутыми, словно бы здесь давно ждали гостей. Да ведь, похоже, и ждали!

Завидев телегу, спустился с высокого крыльца дородный чернобородый мужик в красных сафьяновых сапогах, портах темно-бордового бархата и синем кафтане с серебряными блестящими пуговицами. Поверх кафтана была небрежно накинута длинная, без воротника, однорядка добротного сукна темно-зеленого цвета. Небольшие, прятавшиеся под густыми бровями глаза незнакомца смотрели властно, на губах играла широкая улыбка.

–  Рад, рад, что заехали, гостюшки дорогие!
– подойдя к телеге, громко произнес мужик, судя по виду и поведению, он и был хозяином постоялого двора. Ну, или управителем, ежели двор принадлежал Богородичному Успенскому монастырю. Нет, кажется, не принадлежал; по крайней мере, Митька того не помнил.

Путники слезли с телеги, поклонились:

–  Здрав будь, господине!

–  Да какой я вам господин?!
– засмеялся мужик.
– Демьян я. Самсонов сын, беломосец здешний и владелец вот этого вот хозяйства.

Новый знакомец с видимым удовольствием обвел рукою обширный двор, на котором, кроме колодца и коновязи, Митрий заметил несколько амбаров, баньку, пару черных изб и овин с гумном и пелевней. Позади них, у самой ограды, похоже, располагалась конюшня, а напротив - еще пара сараев, коровник и - судя по клекоту - птичник. Ничего не скажешь, хозяйство богатое.

Поклонившись хозяину, Никодим подхватил лошадей под уздцы и повел их к конюшне. Сам Демьян Самсоныч упер руки в бока и, склонив голову на левое плечо, спросил, цепко оглядывая приезжих:

–  А вы откель будете?

–  С Паш-озера мы, - быстро отозвался Митрий.
– Богомольцы.

–  Славно, - хозяин одобрительно кивнул.
– На посад Тихвинский путь держите?

–  Знамо дело. Только у нас, мил человек, средствов маловато, почитай - и совсем нет. Чем же мы тебе за ночлег платить будем?
– прикинулся простачком Митька.

–  Да не беспокойся, дщерь, - Демьян Самсоныч басовито расхохотался, так, что затряслась борода.
– Нешто я с богомольцев малых мзду буду брать? Помолите за мое здоровье Тихвинскую - и на том спасибо. Ну, что во дворе-то стоять? Проходите… Супружницы у меня нет, вдовый, ну да вас кому покормить, чай, найдется. Опосля вас, дщери, в горнице положу, а уж ты, паря, в людской.

Едва зашли в людскую - обширное, расположенное в нижнем этаже помещение с лавками и длинным столом, как снаружи с шумом грянул дождь.

–  Хорошо, что зашли, - прошептала на ухо Митрию Василиска.
– Сподобил Господь. Эвон, дождище!

Крупные капли дождя бились о крытую дранкой крышу. Подбежавший служка - не Никодим, другой, неразговорчивый и такой… словно бы пришибленный чем-то - поставил на стол миску крапивных щей и печеную рыбу.

–  Вот славно!

Обрадованные беглецы живо сотворили молитву и принялись уплетать угощение так, что за ушами трещало. Едва наелись, как в людскую заглянул хозяин, улыбнулся: