Шрифт:
– Сейчас будет сказана гадость,- предупредил Борька.
– Ну, летчики, ты же знаешь, Андрюша, аристократия: рис, вино, шоколад, меховые сапоги…
– Ну? – торопил Борька.
– Ранило их. Понимаешь, Андрюша, их ранило.
– Ну?
– А у нас там врач была. Блондиночка лет двадцати пяти, незамужняя, такая, я тебе скажу…
– Виктор! Фу!
– Вот это дрессура! – восхитился Борька.
– Так она говорила про летчиков про этих: «Какие они раненые? Здоровые мужики.
Думаете, они на перевязку ходят? Они ходят, чтобы халат мне подать».
– Я вижу, ты там тоже халаты подавал. Вот, оказывается, как вы воевали!
– Зинушка! Меня возили ногами вперед. В гипсе.
– Ну разве что так только.
– И все дела? Запомни, пехота, и запиши: летчик, умирая даже, встанет и подаст даме пальто.
– Нет, ты послушай, Андрюша, что с ними в обед происходило! Госпитальный обед сам знаешь: жив будешь, а все остальное… Виноват, при дамах умолкаю. А летчики привыкли как? Карманы шоколада насовал – тогда воюет.
– Торгашеская психология. Американцы до сих пор с нас требуют за свиную тушенку, а вы с летчиков за шоколад.
Борька посмеивался, но чувствовал себя беспокойно оттого, что Аня, войдя, взяла в руки рисунок.
– В сорок первом году, когда нас не было в воздухе, вы же землю грели животом.
Как воткнулись носом, так и лежали, зажмурясь, пока звук мотора не услыхали над собой. Вот когда вы только голову подняли.
– Треплетесь? – сказала Аня.- Эх вы, друзья! Он годами пловчих лепит и пионерчиков с горнами, а вы треплетесь. Да он талантливей вас обоих. Свиньи вы, а не друзья!
– Аннушка…- Борька давил в пепельнице окурок, был он растерян и смущен.- Они, конечно, свиньи, само собой, но ты уж очень меня трактуешь с излишествами.
– И ты тоже… Как будто тебе вторую жизнь дадут.
Аня вышла рассерженная. Даже покраснела.
– Ну, знаешь, Андрей! – Зина была возбуждена. У нее было выражение человека, который только что такое увидал, такое увидал…- Нет, я лучше ничего не скажу.
Но Виктор бы меня уж ревновал!
– Вот что, ребята, все это хорошо, но я-то к Андрюхе по делу шел. Не знаю, может, это все раньше времени.- Борька чего-то мялся.- У нас же в провинции слухи – как эхо в горах.
Теперь его торопили:
– Ну!
– Ты говори, в чем дело?
– Ребята, толком ничего не известно. Но что-то вокруг вас происходит. Какое-то шуршание. То ли борьба с излишествами опять началась, то ли еще что.
Вот теперь Андрей почувствовал, как у него сердце упало. Видно, так: чтоб оценить, надо потерять.
– Кто тебе говорил?
– В том-то и дело, что никто ничего не говорит. Ну, вы сами знаете, как это бывает. Немировского видел, какой-то пришибленный ходит. Мне, сами понимаете, спрашивать неудобно.
– Та-ак,- сказал Виктор, и ничего, кроме растерянности, это его «так» не означало. И как всегда в такие моменты, он снял и начал старательно протирать очки. На одно стеклышко подышал, на другое.
– Ребята, вы на меня не обижайтесь.
– При чем тут ты!
– Я должен был сказать.
– Чувствовал я,- говорил Андрей.- Слишком все шло хорошо.
Борька глянул на дверь, в которую ушла Аня, сказал, понизив голос:
– Ну, вы не кричите раньше-то времени.
– Что ж, Витя, будем упираться.
Глаза Виктора слепо щурились.
– Думаешь?
Надел протертые очки, стекла их отблескивали на свету. Сказал без всякой твердости:
– Я – за!
Но тут заговорила Зина:
– Я не знаю, почему ты сразу и всегда за? Виктор, я не люблю, когда ты обижаешь людей.- Капризный голос ее накалялся.- Нехорошо обижать людей. Слышишь? Я не хочу! Не хочу и не хочу!
И хоть оставалось непонятно, каких людей обижает Виктор, общий смысл ее выступления был ясен вполне.
ГЛАВА XI
Пока им еще не дано было узнать, что же все-таки произошло. Потом стало известно, что Немировский – вот уж от кого и ожидать было нельзя – вдруг развоевался старик, поехал к самому Бородину и будто бы там был у него разговор. Во всяком случае, секретарша его Полина Николаевна в этот день пила валериановые капли и под большим секретом и, уж конечно, не всем сообщала, как Александр Леонидович сказал и заявил. А Немировский ходил с видом человека, решительно подавшего в отставку. И только Лидия Васильевна, жена Александра Леонидовича, она лишь одна видела в его решительном взгляде испуг и немой вопрос.