– Нет, но вот я беру себя… Неужели не стыдно хотя бы?

– Андрюша, перед кем?

– Да хоть перед нами.

– Не говори наивные слова! Кто мы? Ты же сам говорил, про нас пока что и речи нет.- И тут Витька сказал правильную вещь: – А если стыдно перед нами, так это только хуже для нас.

Это уж точно: не дай бог, если начальству стыдно перед тобой. Такому подчиненному не позавидуешь.

– Нас нет, но мы можем быть. И упускать такой случай…

– Витя, какой ценой?

– Но что же делать, что делать? Не мы, так другие найдутся. Если б можно было…

А то ведь все равно другие сделают, пойми!

– Вот и пусть.

– Все уступить другим?

– Да что уступить? Позор? Витя, это все минет. Лет пять пройдет – и не вспомнят, кто приказал, зачем, почему. Еще и смеяться будут. А землю испохабим.

– Пять лет… Их надо прожить!

– Нам по сорок уже.

– Вот именно. Вот и именно!

– У меня сын растет. Чтоб я стеснялся пройти с ним по городу? Или чтоб он стыдился отца? Кто это, мол? «А это мой отец руку приложил…»

Мимо на мощных скатах ползли груженные глиной «МАЗы», оглушали ревом моторов. И у людей, стоявших под светофором, лица были напряженные, а они двое почти кричали друг другу.

Дали зеленый свет. С двух тротуаров устремился народ навстречу друг другу.

Андрей внезапно почувствовал, как кто-то жмется к нему в толпе. Старушка, очень приличная, оглядываясь на выстроившиеся в ряд, вздрагивающие радиаторы машин, испуганно жалась к живому человеку.

Едва перешли на другую сторону, едва ступили на тротуар, старушка и не оглянулась, засеменила, засеменила, побежала, деловая городская жительница, которой всюду надо поспеть.

– Витя, плюнем,- сказал он, жалея Виктора: у того ведь и тыл не защищен.

Аня сразу, как только узнала, сказала ему: «И плюнь!» Но за спиной Виктора – Зина.

– Да, плюнешь…- Виктор убито и сбоку глянул на него.

Неужели не понимает Андрей, что двери, которые распахнулись перед ними, второй раз не откроются? Захлопнутся – и как отрубят. Будешь потом всю жизнь снизу вверх поглядывать на тех, кто не побоялся.

– Ну хорошо, проявим геройство…

– Да какое геройство? Геройство… -…проявим, хорошо,- говорил Виктор с обидой в голосе.- Думаешь, нужно это кому-нибудь?

– А мы сами перед собой?

– И не вспомнят даже, ты прав, Андрюша, им терять нечего! Хоть тому же Немировскому. Что ему терять, он жизнь прожил.

– Витька!

– Или этот… Руки подходил пожимать. Бездарен, как лысый пень. А нам талант похоронить? Обречь себя на творческое молчание? Какая от этого польза? Если даже по-государственному взглянуть?

Грустно было сейчас смотреть на Витьку.

– Талант, который не реализовался, это не талант. Ну что сделаешь, приходится чем-то жертвовать во имя главного. Не ради себя! – вскричал Виктор, не давая себя перебить.- Быть только хорошим – это кто больше ничего не может. А мы можем, Андрюша. Пусть только дадут. В чистом виде добра не бывает. Это правильно кто-то сказал: добро должно быть с кулаками.

– Тогда уж лучше с финкой. С ножом.

– Не бывает добра в белых перчаточках…

– Витька, милый, не выйдет. Не мы первые. Сначала жертвуют во имя главного, а потом и тем, во имя чего жертвовали. У этого пути конца нет. Сколько люди живут на свете…

– Обожди. Да почему? Ты смотри, Андрюша… Мы согласимся. Допустим! Подожди!

Согласимся! Ну? Ну что это в масштабе вселенной, в конце-то концов?

– Нам еще только вселенную запакостить.

– Ну, не до конца. Не целиком. Просто проявим понимание. Ты же сам говорил…

– Витя, где та последняя черта, до которой еще можно, а дальше уже – все, нельзя?

Ведь это как горизонт: удаляется по мере приближения.

– Да что нельзя? Чего нельзя? Все равно ведь построят, что решили. Так что нельзя?

– Через совесть свою переступать нельзя. Ну что я тебе такие вещи говорить должен?

– Что мы, Наполеоны? Жизнь, смерть зависит от этого?

– И я говорю: не жизнь зависит. Ну чего уж мы так будем? Чего боимся? Блага потерять?

– А что изменится?

Он видел сейчас в Викторе готовность к унижению и боязнь стыда. Но если не они друг другу, так кто ж еще скажет им?

– Мы изменимся, Витя. И не воротишь.

Сами того не замечая, они вновь и вновь кружили по тем же улицам, стояли под теми же светофорами, пережидая поток транспорта.

Один раз попали в толпу: кончился дневной сеанс в кинотеатре «Спартак». Это был единственный кинотеатр, уцелевший в войну. Восемьдесят с лишним процентов города было разрушено, лучшие здания погибли, а этот кремовый торт стоит. И все так же с вещими трубами летают над его входом алебастровые амурчики, молочные, все в складочках. И вьются над ними алебастровые ленты. Живуче уродство, все переживает: и людей и войны.