Но народ не хотел крови, он требовал хлеба и зрелищ. К Железному Феликсу подкатили кран, накинули на шею петлю, обвязали веревками, приподняли — и он поплыл над головами, несколько театрально, как мне показалось, одна рука в кармане, как у заправского чтеца. Освещаемый вспышками фотокамер, Феликс медленно вращался и раскланивался направо-налево, как бы благодаря зрителей или извиняясь за то, что его номер затянулся.

Трудно было отделаться от ощущения, что мы присутствуем при повешении. К проклятому чекисту-кровопийце я никакого сочувствия не испытывала, но тут из него прямо пионера-героя сделали или декабриста. Повесили табличку типа «поджигатель», вздернули, сняли, опрокинули на асфальт лицом вниз, пустив всех желающих попирать его ногами, что желающие и сделали. Потом на постамент влез парень с матюгальником, за ним другой, они начали размахивать триколором и митинговать, и я попросилась домой.

Аська устала, сказал Гарик, отведу ее и вернусь, не расходитесь.

Но никто и не думал расходиться. Провожать пошли все одноклассники, Качусов и еще какие-то приблудные новые друзья. Это было трогательно, но бесполезно, потому что я твердо решила, что лягу спать, и легла, и уснула мгновенно, как будто меня пытали в подвалах Лубянки целую неделю, не давая головы приклонить, обливали ледяной водой из ведра, а потом внезапно выпустили, не предъявив обвинения, так ничего и не объяснив.

Гарик, опьяненный свободой, спал на раскладушке. Его пастернаковский профиль сделался еще более пастернаковским на фоне белоснежной наволочки, а спутанные влажные волосы довершали сходство с поэтом-романтиком. Бедняга, ему опять досталось слишком теплое одеяло. Он еле слышно сопел, приоткрыв рот, на висках завивались черные колечки. Не мешало бы ему постричься, иначе он скоро будет похож не на Пастернака, а на декабриста Рылеева, подумала я, взяла рюкзачок и тихонько проследовала к двери.

Вика права, ты самая настоящая стервоза. Зачем было звонить ему, обнадеживать, надевать штормовку, обниматься у ограждения, ночевать в комнате-шкафу… Неужели нельзя было разделить свое, так сказать, горе с кем-то еще? Платье испортила, волосы отрезала, одноклассников ввела в заблуждение, теперь они будут думать, что у нас с Гариком… И чего добилась? Тоска на месте, только к ней добавились осень второго курса и угрызения совести.

Ладно, неделю пересидим дома, потом снова ДАС, Танька, Зурик, буриме и радио «Европа-плюс». Пойдем к археологам, займемся ксероксами великого и ужасного В. П., закончим бессмертный труд по памяти, а волосы через годик-другой отрастут.

И я снова обратилась за сочувствием к Гарделю, но на этот раз почему-то не сработало. Y yo un estudiante, поделился он сразу же, с места, so~nador y amante, que no pens'o que aquel romance ter-mi-na-r'i-a. Черт, да еще так внятно, все слова как зернышки рассыпаны. Склевала — и горечь во рту. Я был как ты балбесом, мечтателем-повесой, и не задумывался я… э-ээ… что спета песенка моя. Нет, не так, получается кричалка и бубнилка Винни Пуха, а не танго. Надо ближе к оригиналу — был влюблен, мечтал о тебе как законченный идиот… а ты…

И тут до меня наконец-то дошло.

Кажется, я поняла, о чем он поет. Это не имело никакого отношения к гардениям, крепким мужским объятиям и дымящимся сигаретам. Это была черная бездна (Гарик прав!), подобная той, что разверзлась передо мной вчера, в которую Гардель тоже кричал шестьдесят лет назад, но ответа так и не услышал.

Чертов портеньо, он хотел того, что по определению недостижимо. Остановить время, жить быстро, умереть молодым? Нет, не то… Любить и быть любимым? Формула для бедных. Человек не может успокоиться на любви, ему нужно больше, именно это я вчера так остро ощутила. Схватить всю жизнь в ее полноте? раскрыться в каждом ее возрасте? слиться с ней, совпасть с ее очертаниями, чтобы нигде не оставалось зазоров, войти в нее, как рука в перчатку — и отбросить, отказаться, выскользнуть, обрести, наконец, ту невозможную свободу, которая… которая… которой уже будет некому насладиться, закончила я мрачно.

Дверь захлопнулась, мысль ушла, черная дыра осталась.

Данька, почему все так глупо. Ведь у нас с тобой было это невозможное. Даже с Гариком его не было. И я больше никогда — вот оно, словечко-паразит — не буду слушать Гарделя. Во всяком случае, сегодня точно не буду.

Проснулась утром с тем же ощущением горечи во рту. В прихожей блеял телефон, но я и не думала подходить. Вика затопала по коридору, взяла трубку. Если это Гарик, меня нет дома, прошипела я. Сама разбирайся, отрезала Вика, потому что ты есть дома, и это не Гарик.

Аська, кончай дурить, сказал Петя. Покуражилась и будет. Тут Баев совсем рехнулся, по потолку бегает как муха, вопит: «верните мне ее, иначе жизни себя решу». То есть «лишу». Приперся в лабу, живет вторую неделю, в результате производительность моего труда катастрофически упала, но Стеклову-то не объяснишь…

А сам Баев, спрашиваю, язык проглотил?

Вот и чудненько, сказал Петя куда-то в сторону, она тебя зовет — иди, побеседуй.

Я чуть трубку не грохнула, но любопытство взяло верх и окончательно сгубило кошку.