Я обогнул его и прошел мимо, поднырнув под решетки. Не менее сотни вояк на внутреннем дворе наблюдали за мной. Глаза Горгота были зажмурены, — видно, тяжело ему приходилось. Он глянул на меня сквозь узкие щелочки. Спереди торчало еще больше стрел, они застряли между ребер помятой грудной клетки. При выдохе кровь пузырилась у древков стрел, втягиваясь обратно при последующем вдохе.

Я пнул ногой тлеющую голову, сразу откатившуюся от обугленных останков.

— Тебя защищает целый ад ангелов-хранителей, Горгот, — сказал я. Каждый солдат, который осмелился приблизиться к нему, превращался в труп.

Слабый кивок:

— Малыш. Там, наверху.

Над Горготом, скорчившись в одном из промежутков между крепежными лесами решеток, прятался Гог. Черные омуты его глаз теперь горели, как раскаленные угли в кузнице. Его тощее тельце сжалось сильнее, чем я мог предположить. Несколько стрел застряло в деревянных брусьях рядом с ним.

— Неужели все это сделал детеныш? — удивился я. — Черт подери.

Горгот как-то говорил, что Гог и его маленький брат будут быстро меняться. Слишком быстро и слишком опасно для того, кто рожден чудовищем.

— Убейте же этого бешеного пса, — прозвучал сзади голос, показавшийся мне знакомым, похожий на голос отца. — Пристрелите его.

Голос, которому нельзя не подчиниться. Но поскольку в меня никто не выстрелил, то я, отвернувшись от Горгота, устремил взгляд к Логову.

Перед огромной твердыней стоял граф Ренар в окружении двух дюжин хорошо вооруженных солдат. Отряды копьеносцев слева и справа, по два десятка в каждом. Остальные спускались с военных укреплений над воротами.

Я отвесил глубокий поклон:

— Приветствую тебя, дядюшка.

Прежде чем увидеть Ренара на турнирном поле, я рассматривал его портрет. В жизни он был красивее. Лицо похудее, волосы длиннее, и седины меньше, но в общем он был очень похож на своего старшего брата и, по правде говоря, не слишком отличался от вашего покорного слуги. Хотя, конечно, был не таким красивым.

— Я Онорос Йорг Анкрат. — Снял шлем и обратился к стоявшим передо мной: — Наследник трона Ренара.

Не совсем правда, я еще не убил оставшегося сына графа. Кем бы ни был мой двоюродный братец Джарко, его точно не было дома, иначе я увидел бы его цвета на турнирном поле. Но я сделал вид, что он мертв. Пусть представят себе такой же погребальный костер, в какой я отправил его братца Марклоса.

— Эй, ты, — граф ткнул пальцем в одного из солдат сбоку, — продырявь этому ублюдку башку, или я снесу с плеч твою собственную!

— О, прошу вас! Тут дело касается лишь дяди и меня. — Я пристально глянул на лучника. — Когда все решится, вы станете моими солдатами, а моя победа станет вашей. Хватит крови.

Солдат вскинул арбалет. Я почувствовал волну жара, тронувшую мою шею, будто за спиной распахнули заслонку печи. Лицо солдата покрылось волдырями, будто суп закипел. Он свалился с криком, его волосы вспыхнули еще до того, как он ударился оземь. Стоящие рядом с ним в страхе отпрянули.

Я видел, как душа покидает его тело, хотя сам он все еще корчился от боли, катаясь, охваченный пламенем по земле, куски плоти липли к дорожным плитам. Я увидел его дух и потянулся к нему. Потянулся руками с безжалостной силой некромантов. Почувствовал, как в груди пульсирует темная сила, вырывающаяся из раны от удара отцовским ножом.

Я наделил голосами дух умирающего и тех духов, которые, как дым, зависли над трупами у моих ног.

Солдаты, стоящие передо мной, побледнели и задрожали. Опустили мечи, и страх стал передаваться по цепочке, как дикое пламя.

Сопровождаемый криками сгоревших, эхом разносившимися над местом их гибели, я схватил обеими руками меч и побежал к графу Ренару — моему дяде, человеку, который подослал убийц к жене и сыновьям своего родного брата. К всеобщему гулу прибавился мой собственный крик. С Корионом или без него, но потребность в убийстве Ренара разъедала меня изнутри, как кислота.

И вот я сижу в высокой башне Логова, в пустой комнате, которую Корион когда-то сделал своей. В камине потрескивает огонь, плитки пола выстланы шкурами, на столе бокалы, вино в кувшине. И конечно книги. Произведения Плутарха, которые я брал с собой в дорогу, теперь расставлены на дубовых полках, с шестьюдесятью другими томами, обтянутыми кожей. Это только начало, но ведь и сами полки когда-то выросли из крошечных желудей.

Я сижу у окна. Порывы ветра не доносятся до меня, окна забраны стеклами, каждое в пядь шириной, и они соединены в ромбы. Стекло проделало путь от Дикого Побережья в повозке, запряженной волами, через горы. Только тертаны способны добиться от стекла такой прозрачности, гладкости, когда искажения едва уловимы.