меня кулаком в живот. Я согнулся от боли:

– Ты охуел? Я конунг АМР.

– Конунг, - он засмеялся и резким движением сорвал с моего рукава

нашивку.

Злость захлестнула меня. Кинуться на выблядка, опрокинуть на снег,

окровавить рожу! Но я не кинулся на него, а только проговорил:

– Не пляши раньше времени, кружочек. Еще не было трибунала.

Его передернуло. Кто-то из стрелков, стоящих позади меня, хрюкнув,

подавил смешок. Начсводотряда вплотную приблизился ко мне, и, обдавая

смрадным дыханьем, процедил:

– Я убил бы тебя прямо сейчас, конунг. И даже твари в Джунглях не нашли б

твоего трупа. Но я не сделаю этого лишь потому, что там, - он кивнул в сторону

ворот,- тебя ждет смерть такая лютая, что даже мне не придет в голову. Тащи эту

падаль, ребята.

Он зашагал по снегу – штаны болтаются на плоском заду. Откуда в нем

столько злобы?

Два стрелка подхватили меня под руки и повели вслед за кружочком.

Московская резервация вновь распахнулась перед глазами. Здесь была

небольшая возвышенность, и погибший город был отчетливо виден. Даже за тем,

что уцелело и было заметно в свете луны, можно представить все величие и

великолепие бывшей Москвы. Москва! Марина! Марина – Москва. Мне грозят

пытки, смерть, а я думаю о тебе…

– Не спи.

Удар автоматного приклада в бок был чувствителен. Я ускорил шаг.

Небо светлело. Недалеко до рассвета.

Впереди показалась дремлющая на путях дрезина. Кружочек дошел до нее

и замер в нелепо-героической позе – сложив руки на груди.

– Исаак, проверь,- обратился он к одному из стрелков, плотному здоровяку с

окладистой бородой со следами седины.

Исаак поковырялся в моторе; дрезина, отрыгнув черный дым, затарахтела.

– Все в порядке, начальник, - низким голосом сообщил стрелок.

– Поедем я, Исаак и, - кружочек неприязненно взглянул на меня, - и этот.

– Вы, ребята, - обратился он к остальным стрелкам, - двигайте обратно к

воротам. Пожрите тварки, сыграйте покамест в картишки. Да, и вызовите

Тарковского, пусть отгонит локомотив в депо.

На дрезине два металлических кресла, на одно из которых уселся кружочек,

второе он знаком приказал занять мне.

– Садись, не бойся, жопу не отморозишь, - сказал он, сплюнув на снег густую

слюну. – Она у тебя жирная.

Ага, еще один «бзик» начсводотряда – он, похоже, стесняется своей тощей

задницы, на которой так нелепо отвисают форменные штаны.

Исаак уселся на металлический пол рядом с мотором.

– Трогай.

Дрезина взревела и поехала, перестукивая колесами, – сначала медленно,

затем быстрее. С уклона она разогналась так, что ветер засвистал в ушах, и стало

трудно дышать.

– Хорошо! – крикнул кружочек, захлебываясь воздухом. Я до боли в

костяшках пальцев вцепился в кресло, наклонил голову к коленям, чтобы

свободнее было дышать.

Уклон мало-помалу выровнялся, скорость упала. Я распрямился; мы не

быстро ехали мимо обледенелых бетонных коробок, мимо парков, ставших лесом,

мимо автострад, запруженных трупами машин. Знакомая картина… Там, с

возвышенности, укутанная предутренней дымкой, мертвая Москва выглядела

гораздо привлекательнее, чем здесь, из самого ее нутра. В пустой глазнице окна

одного из домов, кажется, блеснули очки на носу какого-то мародера. А ну, жахнет

сейчас из винтовки?

Врезать кружочку по роже, спрыгнуть с дрезины, - и туда, в проемы между

домами… Попробуй догони, попробуй найди.

– Сигануть хочешь? – проницательно усмехнулся кружочек. – Валяй.

Он показал нацеленный на меня пистолет, который до этого держал в

кармане.

– Не доскачешь и вон до того памятника. Уложу, как кролика, - я меткий

стрелок.

О каком памятнике говорит? Я присмотрелся: Ленин. Снова Ленин. Да он

что, преследует меня?

Задул ветер, швырнул в лицо острый снег. Я вобрал голову в плечи, стал

смотреть только вперед, на две железные змейки.

Напрасно кружочек думает, что я только и помышляю о побеге…

Серебристая Рыбка, се-ре-бри-ста-я рыб-ка! Новый, справедливый, чудный мир.