— Это какая Дуняша? Та, что партизанской связной была?

Им отвечали:

— Она, она, Дуняша Петрик.

И рассказывали тем, кто не знал, как в войну Дуняша Петрик, женщина уже не молодая, рано овдовевшая, проводила на фронт троих взрослых сыновей, а сама осталась в селе с тремя младшими дочками и стала партизанской связной. Через нее держали партизаны связь с городом, у нее, в случае острой нужды, тайно хоронились, она верным людям в лес дорогу указывала. В ту пору, правда, об этом считанные люди знали. Остальные же узнали, когда прокатился на запад по здешним местам фронт, кончилась партизанская война, а с нею и все конспирации. И теперь еще некоторым сельчанам помнилось, как въехал в село конный отряд партизан, остановился возле хаты Дуняши и трижды отсалютовал в небо из ружей, благодаря свою связную за трудную и опасную службу. А из себя-то Дуняша была невысока ростом, нраву тихого, казалось даже робкого, — никогда бы не подумать, что за сила в душе ее таилась. Может, поэтому и уберегла ее судьба от вражьей петли — неминуемой расплаты за причастность к партизанам, может, потому и сохранила ей судьба сыновей на войне: троих проводила и трое, отвоевавшись, вернулись к матери…

На другой день стали съезжаться дети Дуняши, вызванные телеграммами из разных городов. Приехала с Урала дочь Маша, Светина мать, с мужем и старшим сыном, с женой сына и двумя внуками. Приехал из Киева со своей семьей младший сын Владимир, инженер-электрик. Приехали со своими семьями дочки-близнецы Надежда и Серафима, первая — врач, вторая — бухгалтер. (Потом в Лесном говорили, что за гробом Дуняши, не считая детей ее, шло пятнадцать внуков и десять правнуков). Ждали среднего сына, Ивана, работавшего начальником геологического управления на далекой Чукотке, так как от него пришла телеграмма, что он вылетает с Чукотки самолетом и будет через двое суток.

Во дворе у Петриков стало людно. Приходили старухи и молодицы (в каждом селе есть такие добровольные организаторши свадеб и похорон), шептались о чем-то у ворот и в саду, подсчитывали, сколько надо рушников и хусток на похороны, сколько выпивки и закуски для поминального стола, с оркестром хоронить или без него, и сколько то все будет стоить. Дети Дуняши выслушивали их требовательный, наставительный шепот, со всем соглашались и давали деньги, не считая и не спрашивая, на что они пойдут.

Калитка весь день не закрывалась, люди шли и шли: с полевыми и садовыми цветами, с еловыми венками. Оставляли цветы и венки во дворе, неловко входили в хату и, побыв там какое-то время, выходили со скорбными лицами, с опавшими плечами. Никто не говорил в полный голос. Ребята тоже вели себя смирно, лица их выражали испуг и непонимание того, что случилось.

Дуняша лежала в просторной горнице, на высоком столе, на белой льняной простыне, одетая в черное кашемировое платье, повязанная белым платочком, покрытая до пояса тюлевым покрывалом. Скрещенные на груди руки ее, с выпиравшими, погнутыми в пальцах суставами, и лицо были восковыми. Веки плотно прикрывали запавшие глазницы, губы окрасила синева, нос заострился, и не могло быть никакой иллюзии, что Дуняша просто уснула, что она может вдруг проснуться и встать. Окаменелость навсегда сковала ее тело, и было непонятно, какая причинность, какая связь была между покоившейся на столе Дуняшей и фотографией в черной рамке в изголовье, с которой светилось молодое девичье лицо с пронзительно светлыми глазами и светлой полуулыбкой…

Иван приехал в полдень следующего дня. Был он рослый и смуглый, как и его братья. Но, в отличие от них, пощаженных сединой, голова у Ивана была совсем белая. Он вошел в горницу, опустился на стул возле Дуняши, припал к ее плечу белой головой и долго сидел так, не поднимая головы.

Теперь Дуняша уже лежала в гробу, и от гроба исходил щемяще острый запах свежеоструганного дерева. В шутку обещал Митрофан Кузьмич смастерить Дуняше гроб «без сучка и зазоринки», а пришлось делать всерьез. И сделал-таки, пустив на распил ту самую дубовую колоду, на какой день назад отдыхала Дуняша. Колоду годами прожигало солнце, омывали дожди и высушивали ветры, доводя дерево до крепости стали. Доска получилась гладкая, как стекло. Ну, а нужную форму ей придали уже рубанок, ножовка, молоток да руки Митрофана Кузьмича…

Подошла минута выноса. Приехал на «Волге» председатель колхоза с правленцами. Прибыл грузовик, обтянутый по бортам кумачовой материей, за ним — колхозный автобус. Народу набилось во двор — не протиснуться. Гроб поставили на табуретки у крыльца, оркестр проиграл похоронный марш. Наступила тишина. Еще несколько минут — и можно трогаться. И вдруг эту траурную тишину оборвал невыносимо громкий голос Нины, обращенный к мужу:

— Вася, а пчелы, пчелы наши!.. Про пчел позабыли, второй день не вылетают из ульев!.. — с какой-то давящей тоской выкрикнула Нина.

Василий обернулся на голос жены, заслоненной от него людьми.

— Помрут ведь пчелы с горя! — громко и виновато объяснила Нина. — Чуют, что Дуняши не стало!..

Она метнулась в сад, подняла с земли короткую палку и стала стучать палкой по ульям, приговаривая:

— Вылетайте, вылетайте!.. Ступайте на волю!.. Что это вы себе надумали?..

Но пчелы не слушались Нину — не вылетали. Тогда и Василий быстро прошел в сад, поснимал с ульев крышки и, пыхкая на соты дымом из самодельного дымокура, стал выгонять пчел на воздух. Несколько пчелиных роев, выкуренных из ульев, заметалось по двору, шарахаясь во все стороны, тычась то в стены хаты, то в лица людей. Потом гудящим облаком пчелы вынеслись на улицу и скрылись за высоким тополем.

— Ну, люди добрые, понесем сестричку мою на вечный покой, — просто сказал Митрофан Кузьмич, первым решив, что пора трогаться.

Не зная обычая, сыновья Иван и Владимир подошли к гробу, чтобы взять его на плечи и понести. Но старший брат Василий отстранил их, тихо сказав, что родным детям нести не положено. Гроб подняли другие мужики, и Дуняша последний раз поплыла на их плечах по родному двору к воротам.

Ее пронесли на руках по всему селу, по всей трехкилометровой улице. Мимо хаты Аксиньи Перепелки, где она три дня назад пила из щербатой чашки воду, мимо хаты Митрофана Кузьмича, где отдыхала на дубовой колоде, от которой теперь на земле осталась лишь глубокая сырая вмятина, мимо магазина, где покупала соль, а заодно и спички, мимо двухэтажной конторы колхоза, мимо Дома культуры с белыми колоннами у фасада…