Осушив косушку вина, Карпушка совсем опьянел, полез к мужикам целоваться. Роняя слезы в жидкую бороденку, невесело высказывал:

– Никудышная жизнь, братцы-ы-ы. Поп из деревеньки и тот сбежал. Николка у мя преставился с голодухи, а панихиду справить некому…

Карпушка потянулся за пазуху, достал мошну и горестно забормотал:

– Последний грош пропил, братцы. Хоть бы на дорожку еще посошок опрокинуть. Изболелась душа-то…

Поднялся из-за стола и, шатаясь, побрел к хозяину.

– Нацеди, кормилец, чарочку.

– Чарочка денежку стоит.

– Нету, кормилец, опустела мошна. Налей, батюшка. Николку помяну-у.

Евстигней Саввич достал пузатую железную ендову, обтер рушником, побултыхал перед своей бородой, смачно, дразня мужика, крякнул.

– Плати хлебушком. Пуд муки – и твоя ендова.

Карпушка съежился, слезно заморгал глазами, в отчаянии махнул рукой и приволок свой мешишко с мукой.

– П-римай, Саввич! Все едино пропадать, а чадо помяну.

Евстигней передал мужичонке ендову, а сам проворно сунул мешок под стойку. Карпушка обхватил обеими руками посудину, посеменил к столу, но тут споткнулся о чыо-то ногу и обронил ендову на пол. Вино вытекло.

Мужичонка схватился за голову, уселся возле печи и горько по-бабьи заплакал.

Болотников поднялся с лавки, поставил страдника на ноги и повел его к стойке. Сказал Евстигнею зло и глухо:

– Верни мужику хлеб, Саввич.

Мельник широко осклабился, развел руками.

– Пущай ендову с вином принесет. Дарового винца у меня не водится.

Иванка швырнул на стойку алтын.

– Еще алтын подавай…

Болотников насупился, гневно блеснул глазами и, тяжело шагнув за стойку, притянул к себе мельника за ворот рубахи.

– Отдай хлеб, а не то всю мельницу твою порушим!

Евстигней попытался было оттолкнуть парня, но Болотников держал цепко. К стойке подошли питухи. Один из них замахнулся на мельника железной чаркой.

– Выкладывай мешок, черная душа!

Евстигней упрямо замотал лысой головой, возбра-нился.

– Взбунтовались. Ну-ну… Придется приказчику донести.

– Доносчику первый кнут, – зло молвил Болотников и потянул мельника за пушистую бороду, пригнув голову к самой стойке.

У Евстигнея слезы посыпались из глаз.

– Отпустр, дурень. Забирай мешок.

Иванка отодвинул мельника от стойки, нашарил мешок, вскинул его на плечи и спустился по темной скрипучей лестнице. Ступил к ларю и деревянным, обитым жестью лотком до краев наполнил Карпушкин мешок мукой. Отнес куль на телегу. Евстигней стоял с фонарем на лестнице и, сузив глаза, ехидно бормотал:

– Так-так, паря. Сыпь на свою головушку…

Затопал наверх, хватаясь рукой за грудь, заголосил:

– Разбой на мельнице! Гляньте на двор, православ-ныя. Лопатой мешки гребет, супостат. Последний хлебушек забирае-е-ет…

– На твой век хватит, батюшка. Уж ты не плачься, Евстигнеюшка. Мотри ушицы откушать не забудь, милостивец, – проворковал Афоня.

Болотников шагнул к Карпушке, указал на мешок.

– Вези в деревеньку, друже. Евстигней за помол да харчи впятеро всех обворовал. Так ли я, мужики, сказываю?

– Вестимо так, парень. Жульничает мельник. Отродясь такого скрягу не видели, – отозвались селяне.

Карпушка затоптался возле телеги, отрезвел малость. Поднял на Иванку оробевшие глаза.

– Можа, воротить хлебушек назад. Уж больно лют Евстигней Саввич.

– Садись, Карпушка! – сердито проговорил Болотг ников и тронул коня.

– Ну, погоди… попомнишь сей мешок. В железах насидишься, – забрюзжал мельник.

А Степанида глядела на дерзкого парня и молча улыбалась.

– Ох, и крепко ты Саввича за бороду хватил, хе-хе, – рассмеялся Афоня, когда съехали с холма. – Одначе наживешь ты с ним беду, Иванка. С приказчиком он знается.

– Невмоготу обиды терпеть, друже. Эдак не заступись, – так любого в кольцо согнут, – угрюмо отозвался Болотников.

Наконец-то, разорвав темные лохматые тучи, поднялось над селом солнце. На второй день, опробовав подсохшие загоны, мужики вышли засевать пашню ячменем, овсом, горохом да просом. Болотниковым хватило семян лишь на одну десятину, а другим – и того меньше.