Собрались крестьяне поутру возле гумна, завздыхали:

– Пропадем нонче, братцы. Нечем сеять. Все жито на княжьем поле оставили. Зимой с голодухи помрем…

Крестьяне глянули на Исая. Благообразный, древний, седовласый Акимыч обратился от всего мира:

– Пораскинь головой, Исаюшка, как нам быть.

Исай Болотников, опустив густую черную бороду на

колени, помолчал, перемотал онучи и, вздохнув, высказал:

– Худое наше дело, мужички. Приказчику кланяться – проку нет – полторы меры по осени сдерет. К мельнику идти – и того больше запросит. А урожаишки наши – сам-сам.

– Нешто помирать ребятенкам, Исаюшка?

Исай поднялся, выпрямился во весь рост, разгладил бороду и после долгого раздумья промолвил:

– Норовил я как-то к князю прийти да нуждишку нашу ему высказать. Припоздал. Отбыл князь в белокаменную.

– Эх, Исаюшка. Плоха на князей надежа. Добра от них не жди, – махнул рукой Акимыч.

– А вы послушайте, православные. Чем князь крепок? Мужиком. Без миру князю не барствовать. Мужик его и кормит, и обувает, и мошну деньгой набивает. Об-рок-то немалый ему от мужика идет. А теперь смекайте, что с князем приключится, коли страдная нива впусте лежать станет да бурьяном зарастет. Лошаденки без корму придохнут, мужики разбредутся, вотчина захиреет. И не будет князю – ни хлеба, ни денег. Вот и мыслю я – гонца слать к князю немедля. Просить, чтобы жита из амбаров своих на посев миру выделил.

– А, пожалуй, дело толкуешь, Исаюшка, – промолвил Акимыч. – Да токмо поспешать надо. Вишь – солнышко как жарит. Коли денька через три не засеем – вовсе без хлебушка останемся. Высохнет землица.

– И о том ведаю, Акимыч. С севом мы нонче припозднились. Но коли выбрать коня порезвей да молодца проворного – за два дня из Москвы можно обернуться. Кого посылать будем, мужики?

После недолгих споров порешили послать гонцом в Москву Иванку.

– Разумен. Конь ему послушен. Хоть и молод, но за мир постоять сумеет, – сказали мужики.

Исай Болотников поклонился селянам в пояс. Хотя старый крестьянин и был рад за сына, но все же засомневался:

– Дерзок Иванка мой бывает. Чу, и на мельнице шум затеял. Кабы и в Москве не сорвался.

– Как порешили – тому и быть. Снаряжай сына, Исай, – степенно сказал белоголовый Акимыч.

– На моем Гнедке далеко не ускачешь. Заморен конь.

Теперь резвую лошаденку нам по всему селу не сыскать.

– Что верно, то верно, – отощали лошаденки, – снова озадаченно завздыхали мужики.

– Мир не без добрых людей, православные, – вмешался в разговор Афоня Шмоток. – Есть и в нашем селе скакуны.

Все повернулись к бобылю, а тот скинул с головы колпак и пошел по кругу.

– Кидайте по полушке – будет вам конь, и не один, а два.

– Пошто два, Афоня?

– На другом я поскачу. Без меня Иванка в Москве сгинет. Чуть зазевался – и пропадай головушка. Москва бьет с носка, особливо деревенских. А мне не привыкать. Почитай, пять годков по Москве шатался.

– А что, хрещеные? Мужик он бывалый, верткий, пущай с Иванкой едет, – проговорил Акимыч.

– Где коней добудешь? – спросил Исай.

– У князя одолжу, – подмигнул селянам Шмоток. – Княжьему конюху челом ударю, денег дадите – винцом угощу, уломаю Никиту. Господские кони сытые, зажирели на выгоне, одначе до Москвы промнутся.

Уезжали вечером, тайно: дознается приказчик, что без спроса без ведома к князю собираются – ну и быть беде. В железа Калистрат закует, либо в вонючую яму кинет ослушников.

Коней Афоня и в самом деле раздобыл. Полдня у Никиты в избе высидел, ендову хмельной браги с ним выпил. Никита долго отнекивался, бородой тряс.

– На гиль меня подбиваешь, Афоня. За оное дело не помилуют. Да и на дороге теперь пошаливают. В един миг под разбойный кистень 50 угодите. Два коня больших денег стоят. Вовек с князем не расплатиться. Нет уж, уволь. Поищи коней в ином месте.

Но не таков Афоня, чтобы отказом довольствоваться. Битых три часа Никиту улещивал, даже на колени перед ним встал и слезу проронил.

Покряхтел, покряхтел Никита, да так и сдался. Встал перед божницей, молитвы забормотал, прося у господа прощения. Затем повернулся к бобылю.

– За мир пострадаю, Афоня. Коли что – выручайте. Большой грех на душу примаю. У самого жита нет. Может, и окажет князь милость.

… За околицей, когда совсем стемнело, гонцов провожали Исай и Акимыч. Отец благословил сына, облобызал троекратно, напутствовал:

– Удачи тебе, Иванка. Ежели князь смилостивится – пусть грамотку приказчику отпишет. Гордыню свою запрячь, я тя знаю… В Москве по сторонам не глазей. Остепенись, дело разумей. Все село тебя – ох, как ждать будет.