Вышли во двор. Возле конюшни, надвинув дырявый колпак на глаза, дремал на куче соломы коротконогий рыжеватый мужик в пеньковых портах и без рубахи.

– Эгей, сердешный! – окликнул дворового приказчик.

Мужик смахнул колпак с головы и нехотя поднялся.

Переминаясь с ноги на ногу, позевывая, спросил, вглядываясь в сухощавого старичка в суконном кафтане:

– Чего надобно?

– Из холопей или мужик пашенный?

– Старожилец я безлошадный, – почесываясь, ответил мужик.

– Отчего не в поле, а у господина во дворе валяешься, сердешный?

– А чо мне в поле делать? Нет у меня ни сохи, ни жита. Надумал Митрию Флегонтычу челом ударить да в холопы записаться. Может, возьмет к себе за харчи, а я ему хоромы подновлю. Топором я поиграть любитель. Вот и жду. Да государь наш все во хмелю, недосуг ему меня принять.

– Из тяглых крестьян в холопы идти нельзя, сердешный. Кто же на государя оброк будет нести? Царь дозволил в холопы брать только вольных людишек, – строго вымолвил приказчик.

– Куда же мне деваться, батюшка? – развел руками мужик.

Приказчик приблизился к страднику, воровато оглянулся и молвил тихо:

– А ты, сердешный, к князю Андрею Андреевичу Те-лятевскому ступай. Князь до мужика милостив. Порядную грамотку ему напишешь, а он тебе два рубля отвалит да лошаденку даст. Заживешь вольготно.

– А как же Митрий Флегонтыч? За пожилое 59 я ему задолжал. Господин наш лютый. Сыщет у твоего князя – усмерть забьет. Я ведь ему рубль да два алтына возвер-нуть должен.

– Не сыщет, сердешный. Ступай смело в княжью вотчину.

– Так ведь заповедные лета государь установил. Покуда нет выходу мужику, – засомневался крестьянин, скребя бороденку.

– А ты не робей, сердешный. Князь наш родом высок, будешь за ним, как за каменной стеной. А коли чего и пронюхает твой худородный государь, так наш Андрей Андреевич ему твои деньги за пожилое вернет, – заверил мужика приказчик.

– Коли так – можно и сойти от Митрия Флегонты-ча, – заявил старожилец.

– Приходи, голуба. Избенку те новую срубим, животину выделим. Справным крестьянином станешь, – улещал мужика Калистрат.

– Спаси тя христос, батюшка. Этой ночкой и тронемся. Да и другим мужичкам намекну, – перекрестившись, тихонько проговорил страдник.

– Вот и добро, голуба. Айда со двора, ребятушки.

Один из челядинцев бухнулся перед приказчиковым

жеребцом на четвереньки. Низкорослый Калистрат ступил ему на спину и взобрался на коня.

Выехали на улицу. Пустынно в деревеньке, мужики словно вымерли. И только возле самой крайней избы повстречали худого мужика в заплатанном армяке.

Мужичонка налаживал телегу возле двора. Завидев всадников с самопалами, страдник поспешно юркнул за двор. То был Карпушка.

«Уж не за мешком ли моим приехали. Мельник, поди, князю донес. Пропадай моя головушка», – в страхе закрестился селянин и бухнулся лицом в лопухи.

– Шальной, что ли? В бега ударился. Ну и деревенька, – буркнул Мокей, слезая с лошади.

Челядинец зашел за конюшню и вытянул мужичонку из лопухов. Карпушка съежился, бороденка задергалась. Мокей ухватил крестьянина за ворот армяка и вытащил к телеге.

– Чегой-то ты, сердешный, от нас за избу подался? – ласково спросил Калистрат.

– Телегу вот чиню, батюшка. Колеса рассохлись, ну, я и того, – залепетал, низко кланяясь, Карпушка, с опаской поглядывая на вершников и могутного Мокея.

Заслышав разговор, из избенки выскочили с десяток чумазых, полуголых, худеньких ребятишек и баба лет под сорок в посконном сарафане.

– Твои чада, голуба? Экие они у тебя заморенные. Невесело, знать, тебе живется?

– Помаленьку, батюшка. Видать, так богом указано.

– Ты домочадцев-то спровадь. Пущай побегают. А мы с тобой потолкуем малость.

Карпушка прикрикнул на ребятишек, и те, сверкая пятками, побежали со двора на улицу. Баба удалилась в избу.

Приказчик присел на завалинку и повел с Карпушкой неторопливый разговор…

Когда выехали из деревеньки, довольный Калистрат сказал:

– Дело сделано, Мокеюшка. Мужичкам деваться некуда – сойдут в вотчину. А те, что не придут, – силой возьмем. Нонче Митьке Капусте в господах не ходить, хе-хе. Пущай в дьячки подается.