Шрифт:
– Аглаей, батюшка. А енто – Меланья…
– Вот и добро. Чай, притомились тут? И всех-то дел крупица. А-я-яй! Ну-ка скажи мне, Аглаха, куда сундучок подевался?
– Не ведаю, батюшка.
– Ай врешь, холопка.
– Клянусь богом, батюшка. Нет за мной вины.
– А про то мы сейчас сведаем. Подь ко мне. Скидай сарафан, голубушка.
– Не сыму. Стыдно мне эдак…
Мамой шагнул к девке и обеими руками разодрал на ней домотканый сарафан.
Аглая съежилась, сверкнула на пятидесятника черными очами.
– Постыдись, батюшка. Век экого сраму не знала.
– Привыкай, холопка. Чай, не царевна.
Мамон отвел Аглае руки назад и связал их у кистей войлочной веревкой. Затем перекинул свободный конец через поперечный столб дыбы и натянул его так, что узница повисла на вытянутых руках над каменным полом. Закрепив веревку за кольцо в дыбе, пятидесятник стянул ноги сыромятным ремнем.
Аглая вскрикнула, обливаясь слезами:
– Сыми меня, батюшка. Пошто муча-е-ешь!
Мамон исподлобья, долгим взглядом посмотрел на
свою жертву и с силой нажал на ремень, стягивающий ноги пытаемой. Захрустели суставы выворачиваемых рук.
Аглая закричала жутко и страшно:
– Ой, мамушка моя! Больно-о-о!
– Говори, холопка, кто унес сундучок? – зло и глухо вымолвил Мамон.
– Не знаю-ю! Сыми-и!
Пятидесятник, поплевав на руки, снял со стены тугой, ременный кнут.
– А ну, принимай, холопка! – хрипло выдавил Мамон и полоснул девку кнутом.
Аглая, обезумев от боли, закорчилась на дыбе. А Мамон при виде хлынувшей крови, вощел в звериное неистовство.
После нескольких ударов Аглая впала в беспамятство.
Пятидесятник откинул кнут на железный заслон с потухшими угольями и часто дыша, вытирая рукавом кафтана пот со лба, плюхнулся на лавку. От него шарахнулась в темный угол Меланья и забилась в надрывном испуганном плаче.
Мамон распахнул кафтан, вытянул ноги в кожаных сапогах, глянул на дыбу и вспомнил кремлевскую пыточную. Там-то раздолье. Когда-то много лет назад, еже-день преступников и крамольных бояр вместе с Малютой Скуратовым пытали. В первых подручных у государева любимца ходил. Вот то-то и потешились. Золотое времечко было. Царь Иван Васильевич – не святоша, хоть и женился семь раз, но молодых девок жуть как любил. Сколько они с рыжебородым челядинцем Кирьяком девок после царевых услад повидали. Жаль, обоим пришлось покинуть Малюту. Знали они норов государева опричника. Вначале щедро милостями сыплет, а потом и на плаху потащит, чтобы не сболтнули о государевых проказах.
Мамон подался в Ливонию, где пристал к молодому и дерзкому князю Андрею Телятевскому. Кирьяк угодил на службу к Василию Шуйскому. Давно с дружком не виделся. Сказывают, нонче в приказчиках ходит. Хваткий мужик и греховодник великий.
Пятидесятник кинул взгляд на Меланью. Девка, поджав под себя ноги, забилась в угол. Мамон поднялся с лавки.
– Не пытай меня, батюшка. О сундучке ничего не ведаю. И в избе чужих не видела. Один раз лишь Афоня Шмоток кошку матушке Авдотье приносил. Так он вскоре и ушел…
– Афонька, говоришь. Так-так, – раздумчиво протянул Мамон.
– Он самый, милостивец, – дрожа всем телом, пролепетала Меланья.
Пятидесятник склонился над холопкой.
Довольный уходил из пыточной.
«Смачная девка, хе-хе…»
А возле жаратки, спущенная с дыбы, стонала Аглая, корчась на холодном каменном полу.
ЧАСТЬ V
РАТНИКИ
Г л а в а 1 ТРЕВОЖНЫЕ ВЕСТИ
Сдальних южных рубежей и застав ползли в Москву тревожные вести. Через дикие пустынные степи и убогие унылые русские деревеньки спешно, на взмыленных конях пробивались в стольный град гонцы. Останавливаясь на ночь в курных крестьянских избах, сбросив с себя взмокшие, пропотевшие кафтаны, гонцы вещали страшное:
– Крымские татары собираются на Русь!
Крестьянин горбился от жуткой вести, шептал молитву и склонял в суровой думе голову над щербатым столом.
Опять лихолетье! Давно ли набег был? Неймется злому ордынцу…
В вотчинное село утром прискакал Якушка. Прямо
с дороги, не стряхнув пыль с вишневого зипуна, заявился к приказчику.
Калистрат Егорыч, увидев княжьего любимца, обмер: видать, проведал Андрей Андреевич о пропаже. Сейчас закует его Якушка в железа, кинет в телегу – и к князю на дознание. Свои-то дворовые на пытке ничего не сказали. Как в воду канул сундучок. Ох, не миновать беды!
Затряслись колени у Калистрата Егорыча, сердце заныло.
– г- Аль хворь одолела, Егорыч? – усмехнувшись, спросил Якушка.
– Покуда бог милостив, сердешный. Во здравии ли государь наш Андрей Андреевич?
– Во здравии, Егорыч. Не о том речь. Явился я к тебе с худой вестью.
«Так и есть. Дошло мое горюшко до Москвы», – впал в отчаяние приказчик.
– Татары идут на Русь, Егорыч, – строго вымолвил гонец.
Калистрат Егорыч испуганно перекрестился.