Шрифт:
Авдотья обмякла, разомлела.
Проспал Калистрат Егорыч до самой обедни. Едва поднялся с лавки. В голове – тяжесть пудовая, в глазах круги и нутро все переворачивает. Поминая недобрым словом пятидесятника, пошатываясь, побрел в кладовую, чтобы испить холодного квасу.
В саду под яблоней, поглаживая пухлыми руками кошек, развалилась Авдотья с довольным веселым лицом.
Приказчик чертыхнулся и вдруг вспомнил об Афоне Шмотке.
Снарядив в Москву трех холопов, Калистрат Егорыч напутствовал:
– Афоньку хватайте тихо, чтобы князь о том не ведал. Доставите воровского человека – полтиной награжу.
Глава 3 НОВАЯ БЕДА
Из леса выехали к Москве-реке. Якушка привстал на стременах и, охнув, схватился за сердце.
– Горе-то какое, братцы…
Ратники глянули на Москву и глазам своим не поверили: на месте деревянного посада, нарядных рубленых боярских теремов и храмов, бревенчатых изб стрельцов и черного ремесленного люда дымилось пожарище. Нетронутыми остались лишь Китай-город да сам государев Кремль.
Пахло гарью. Над стольным градом плыл унылый благовест.
Ратники скинули шапки, перекрестились.
– Давно ли от пожара поднялась, а тут вновь вся начисто выгорела, – скорбно проронил Афоня.
Ехали молча выжженными слободками, хмуро поглядывая по сторонам. Навстречу им брели москвитяне – понурые, неразговорчивые. И всюду на телегах везли к Божедомке обгорелые трупы, прикрытые рогожей. Уцепившись за телеги, голосили бабы и ребятишки. Было тоскливо и жутко от этих рыданий, надрывных стонов и причитаний.
Седенький попик в драном подряснике, вздымая медный крест над головой, изрекал:
– Прогневали господа, православные. Не отмолить греха ни постом, ни схимой. Грядет на Русь новая беда…
– Верно толкуешь, отче. Беда беду подгоняет. А посад здесь ни при чем. Бориса Годунова проделки. Сказывают людишки, что пожар по его злому умыслу сотворен, – зло проговорил один из слобожан.
– Пошто ему такая затея? – вмешался Афоня Шмоток.
Посадский оглянулся и, заметив оружных людей позади себя, ступил прочь.
– Да ты погодь, милок, поясни! – крикнул ему вслед бобыль, но слобожанин, натянув колпак на дерзкие глаза, проворно завернул за каменный храм.
На Варварке, поднявшись на черный обгорелый рундук, могутный посадский в кумачовой рубахе зычно прокричал на весь крестец:
– Братцы-ы! Царь Федор Иванович из Троице-Сер-гиевой лавры 1с богомолья возвращается. Айда па Троицку-у-ю! Посад челом государю бить хочет!
Толпа качнулась к посадскому и через узкий, кривой Введенский переулок ринулась, минуя Гостиный двор, к Ильинке.
– И нам бы не грех глянуть на царя-батюшку, – молвил Афоня Шмоток.
– За конями досматривай! Мне указано вас прямо на двор доставить, – проронил Якушка.
Боярский Китай-город от пожара отстояли. Лишь сгорела деревянная церковь Дмитрия Солунского на углу Рыбного переулка.
На Никольской по княжьему двору сновали дворовые холопы, сталкивали с телег поклажу и относили назад в хоромы. За ними зорко поглядывал дворецкий Пафну-тий. Чуть прозевай – мигом сопрут, нехристи.
«Ого, сколько богатства у князя. Поди, один ковер заморский полсела стоит», – подумал Иванка.
– Поспешай, поспешай, ребятушки. Вот-вот сам наедет. Слава богу, уберегли терем от пожара.
Пафнутий заметил Якушку, оборадовался.
– Помоги, милок. Запарился я тут с холопами. Едва отстояли от огня хоромы. Батюшка Андрей Андреевич с государем намедни в святую обитель на молебен уехал, а я тут один с пожитками воюю. Погляди за холопами, молодец.
Якушка кивнул и в свою очередь попросил дворецкого:
– Ратники устали с дороги. Прикажи накормить.
– Пущай в подклет идут, там и поснедают. А лошадей в конюшню заведи.
Когда мужики вышли из конюшни, к Афоне подскочил насупленный привратник Игнатий Силантьев. Цепко ухватил бобыля за ворот кафтана, притянул к себе и зло закричал:
– Проманул, нечестивец! Свое делосправили, а меня князь повелел кнутом отстегать. Отдавай полтину!
Афоня на миг растерялся, закрутил головой, но быстро пришел в себя и проговорил длинно и учтиво: