Шрифт:
Опытный воевода Мстиславский высказывал другое. Богатыми дарами татар не прельстишь, не остановишь. Войско следует слить воедино, в один кулак. Стянуть все рати спешно под Москву и ударить первыми по хану. Шведский король Иоанн после разгрома под Нарвой и уступки порубежных крепостей Яма, Иван-города и Ко-порья не посмеет вторгнуться на Русь без помощи Литвы и Полыни, которые заключили дружественный союз с русским государем.
Доводы Мстиславского поддержали Борис Годунов, оружничий 94 боярин Богдан Бельский, князь Тимофёй Трубецкой…
Андрей Андреевич, закрыв обтянутую красным бархатом толстую книгу с золотыми застежками, снова отпил из кубка и недобро подумал о Шуйском. Хитрит князь, козни плетет неустанно, к власти рвется. Что ему Русь? Родной матери в угоду басурманину не пожалеет, черная душа. И всюду свой нос сует, пакостник. Вот и Кирьяк его человеком оказался.
…В тот день по дороге в Кремль один из холопов напомнил Телятевскому:
– Прости, батюшка князь. О Кирьяке, про которого мужик Афонька толковал, я много наслышан.
– А мне до него дела нет, – отрезал Телятевский.
Но челядинец, на свой риск, решил все же продолжить:
– Человек этот многие годы ходил в приказчиках у князя Василия Шуйского.
Телятевский остановился.
– Отчего раньше молчал, холоп?
Челядинец виновато развел руками.
«Не бывать тому, чтобы людишки Шуйского моих крестьян на дыбу вешали. Не бывать!» – негодовал Телятевский, подъезжая к государеву Кремлю.
После боярского Совета князь сразу же направился к Борису Годунову…
В дверь постучали. Вошел дворецкий Пафнутий, сгибаясь в низком поклоне.
– От приказчика Гордея человек, батюшка князь.
– Впускай немедля.
В покои вошел рослый молодец в разодранном суконном кафтане. Лицо усталое, болезненное. Глаза лихорадочно горят.
«Знать, беда приключилась», – в тревоге подумал Андрей Андреевич и подошел вплотную к изможденному гонцу.
– С добром или худом?
Холоп истово перекрестился на киот с божницей и повалился на колени.
«Так и есть – пропал хлеб», – меняясь в лице, решил князь и рывком поднял гонца на ноги.
– С добром, князь, – наконец выдавил из себя холоп. – Велел приказчик Гордей сказать, что весь хлебушек распродан в Вологде по двадцати три алтына за четверть. Дня через три приказчик в Москве будет.
Телятевский выпустил из рук гонца и с довольной улыбкой опустился в кресло. Слава богу! Ох и пронырлив Гордейка. По самой высокой цене хлеб распродал. Придется наградить достойно за радение.
Андрей Андреевич внимательно глянул на холопа, спросил:
– Отчего сам невесел? Или хворь одолела? Да и кафтан весь изодран.
– По дороге в Москву разбойные люди на меня под Ярославлем напали. Коня свели, платье порвали да полтину денег отобрали. Едва отбился от ватажки. А тут еще лихоманка замаяла.
– Плохо отбивался, ежели без коня и денег остался, – промолвил князь.
Однако за добрые вести гонцов кнутом не жалуют. Спросил миролюбиво:
– Чьи шиши 95 тебя повстречали?
– Атаманом у них Федька Берсень. Лихой бродяга. Сам-то он из пашенных мужиков князя Шуйского. А вот в ватажке его разбойной и наши беглые крестьяне очутились.
Андрей Андреевич нахмурился. Хотел было что-то резко высказать гонцу, но передумал и махнул рукой.
– Ступай на двор. Покличь мне Якушку.
Глава 12 НА ДВОРЕ КНЯЖЬЕМ
В княжьей поварне Болотникова накормили вдоволь. Иванка озадаченно вышел во двор и не спеша побрел на конюшню проведать Савраску. Шел и удивлялся. Отродясь так не везло. От смерти его сам боярин Борис Годунов вызволил. Тот самый боярин, который в народе нелюбим. Чудно! И какое дело цареву боярину до мужика. Здесь что-то не так. А может, Афоня Шмоток к государеву правителю пробился? Едва ли. Не так просто бобылю во дворец пройти. Государева стража мигом бердышами вытолкает. Мудрено…
Болотников вошел в распахнутые настежь ворота княжьей конюшни и зашагал по проходу между стойл к концу полутемного сруба, где стояли па привязи кони ратников.
Иванку окликнул невысокий старичок в лыковых лаптях и кожаном запопе.
– Чего надобно, молодец?
– Аль не признал, Ипатыч? Ратник я княжий. Иду к своему Гнедку, – отозвался Иванка.
Старичок глянул на Болотникова подслеповатыми глазами, но, видимо, так и не признал. Подошел ближе, осенил себя крестом.