Стрелец посуровел, стукнул бердышом по крыльцу.

– Уж больно речист. Ступай прочь, а то в суд потяну.

Афоня и на сей раз не устоял, чтобы не ввернуть мудреное словцо:

– Богатому идти в суд – трын-трава, бедному – долой голова. Пойдешь в суд в кафтане, а выйдешь нагишом, голуба.

Стрелец оперся обеими руками на бердыш и, еще раз взглянув на чудаковатое лицо невзрачного мужичонки, раскатисто захохотал. Смеялся долго, утирая слезы кулаком, затем молвил, покачивая головой:

– Ох и востер! Ладно – валяй в приказ…

А тем временем объезжий голова сидел в душной комнате подьячего и сердито говорил:

– Лихого человека привел в приказ, Силантий Кар-пыч.

– В чем его воровство, Дорофей Фомич? – нехотя проронил подьячий, уткнувшись в бумагу.

Кирьяк откинулся в кресло, обтянутое зеленым сукном, и произнес, поглаживая бороду:

– Возле Яузских ворот на гиль посадских людишек подбивал. О ближнем боярине Борисе Федоровиче срамные речи выкрикивал и государя хулил воровскими словами. Поучил я его маленько возле крепостной стены, – Дорофей при этих словах крякнул и глаза ниц потупил, – да жаль Федька Конь помешал удальца захватить. Федька сам из смердов и смердов привечает. Заступился за мятежного человека, душа холопья. Давно Федьке пора на дыбе висеть. Седни повстречал удальца в кабаке на Варварке. На моих стрельцов, как зверь, накинулся, Ерофейке зубы выбил. Захарке руку сломал. Пришлось мне вступиться. Повязал вора.

Подьячий, не поднимая головы от бумажного столбца, усердно скрипел гусиным пером, брызгая чернилами по столу.

– Мотри, все запиши, Силантий Карпыч.

Подьячий сделал последнюю завитушку в грамотке,

воткнул перо в оловянную чернильницу и только теперь повернулся лицом к объезжему.

– А ты чегой-то опух весь, Дорофей Фомич? И глаз у тебя подбит, и бородища в крови. Уж не тот ли удалец тебя разукрасил?

Дорофей насупился.

– Таких четвертовать надо! Добавь в своей грамотке о злодеяниях гилевщика.

Силантий Карпыч смахнул муху с бумажного листа, протяжно вздохнул и, скрестив руки на животе, проговорил степенно:

– Недосуг мне сейчас, Дорофей Фомич, твое дело слушать.

– Как недосуг? О чем же в грамотке строчил?

– Али впервой здесь, Фомич? Написал приказному дьяку приговорный лист по делу сретенских тяглецов, кои в Съезжей избе воровство учинили. А твое дело обождет.

– Так зачем я тебе битый час о воровском человеке толкую! – загорячился Кирьяк. – Не забывай – парень тот противу государя и Бориса Годунова крамольные речи посадским тяглецам изрекал.

Подьячий хитровато сощурился, вздохнул тягостно.

– На Москве бунташных людей тьма, а нас – всего трое. Нелегко дела преступные вершить. Всему свой черед. Чего ты загорелся вдруг, Дорофей Фомич? Обождать придется. В застенке сейчас тесновато. Пущай покуда в Земском приказе посидит.

«Деньгу вымогает, чернильная душа. Каждый крючок ловит свой кусок. Придется сунуть гривну. Не жаль. Зато гилевщика завтра на дыбу подвесят да ребра выломают. Пусть помнит Кирьяка», – зло подумал объезжий и потянулся за мошной.

– Наслышан я, что царь Федор Иванович задумал к Разбойному приказу прируб пристроить. Прими от меня, Силантий Карпыч, гривну на государево дело.

Подьячий не спеша спрятал деньги в стол.

– Радение твое не забуду, Дорофей Фомич. Ох, чую, неспроста ты на своего парня в великой обиде. Так и быть – помогу тебе. Сегодня же будет бунтовщик в Пыточной.

– Многие лета тебе здравствовать, Силантий Карпыч, – обрадовался Кирьяк.

– Отчего ты от князя Василия Шуйского ушел, мил человек? – вдруг неожиданно спросил подьячий.

– Тут дело непростое.

– Поведай мне свое дело, Дорофей Фомич.

– Потом как-нибудь, – уклончиво ответил Кирьяк.

А про себя подумал: «Мыслимо ли дело о своих грехах

подьячему Разбойного приказа рассказывать. Нет уж, лучше умолчать».

…Сильно разгневался тогда на своего приказчика князь Василий Шуйский. Кричал, ногой топал:

– У меня мужики из вотчины и без того ежедень по лесам разбредаются.

– Так ведь я, князь, из мужиков оброки выколачивал. Супротивничают они, – оправдывался Кирьяк.

– Так оброк нынче не собирают. Не те времена, Доро-фейка. Намедни известил меня староста, что из Березовки после твоего погрома семь мужиков сошли. А куда – неведомо. Прикажу кнутом тебя бить нещадно, пес греховодный! Экий урон моей вотчине нанес.

– Я человек вольный, князь. К тебе на службу сам пришел и кабальной грамотки на себя не писал. Потому стегать меня кнутом не положено.

– В своей вотчине мне все положено. И не тебе меня судить, лиходей.

Василий Иванович звякнул колокольцем. В палату вбежал бойкий молодец.