Глядя на пустую бутылку пива в вагоне, вспомнил горький бархатистый привкус и понял, что это было: вот и ты узнал вкус вазелина — горький.

Сто долларов занял у Германа. Димка нашел комнату. Я ее снял.

Переночевал уже на новом месте. Купил шампанское и спрятал в шкафу, все казалось, что кто-то должен придти ко мне в гости. Повесил вырезку из «Вога» на стенку, снял и снова спрятал в карман, так лучше.

Засыпая, видел огни Ялты, мерцающие в море. Где сейчас Серафимыч? Ночью в дверь стучали.

31 декабря, сутра был в общаге. Собирал вещи и укладывал в коробки.

Нагрузил очень много. Опять обвязывал электрическим шнуром, брючным ремнем и шарфом. Вспоминал, как это делал в маленькой комнате в Алмате, а в соседней сидели Асель с мамой.

Стоял на лестничной площадке. И все проверял этот московский ключик в кармане. Темно. За окном розово светили фонари. Сколько обманутых надежд и сломавшихся судеб в этой общаге, сколько здесь повесилось, сбросилось в шахту лифта и сошло с ума людей. Отпусти меня. Почему же ты не отпускаешь меня?

Красный снег, зеленый снег на остановке под светофором. Ехали с Аселькой на этом же трамвае. Вот здесь покупали мясо, а в этом магазине для новобрачных купили кольца. В этом кафе мы ели с нею, и она вспоминала детство, кафе-стекляшку, я смеялся и сравнивал ее детство со своим, и удивлялся, что мы были маленькие, далеко друг от друга и ничего не знали. Достал из кармана и смотрел на девушку из «Вога». Она как будто подмигивала мне.

«Остановка „Полиграфический институт“, следующая остановка кинотеатр „Байкал“. Уважаемые пассажиры своевременно и правильно компостируйте абонементные талоны. За безбилетный проезд взимается штраф. Уважаемые пассажиры, переходите улицу только в местах, предназначенных…»

Когда трамвай сигналил, в нем гас свет. В окнах квартир, как символ счастья и уюта, горели ёлки. Казалось, что я в Советском Союзе, что у нас совсем другая с Аселькой жизнь. Уютно плыть по ночной Москве в этой железной лодочке. На поручне тонко сиял и пугал меня серебристый дождик, на полу конфетти.

«Да, сегодня же Новый, 1997-й год».

Потрясающе, что номер дома — 23, ровно столько лет Асельке, а квартиры — 26, как мне. Заржавелые почтовые ящики с болтающимися дверками. Только рекламные листовки, выгреб их и заторопился, затряс ключами.

Выкурил сигарету и набрал номер Асель. Удивлялся, что не узнаю эту квартиру, самого себя в ней, этот новый, приторный и дешевый запах чьей-то жизни. Услышал гудки, и что-то щелкнуло и заныло внизу.

— Алло, — в трубке мужской голос.

— Вы не могли бы позвать Асель?

— Да-да, конечно, — с поспешной вежливостью осведомленного человека.

— А, это ты, — голос у нее был намеренно равнодушный, и я знал, что это специально для того мужчины.

За этим полированным советским столом в ярко освещенном углу, с этим красным телефоном, как я был далек от нее.

— Привет, как дела?

— Ничего, как у тебя?

— Хорошо.

— Поздравляю тебя с Новым годом, Асель, и желаю всего самого лучшего. Прощай! — и быстро придавил трубку к аппарату.

Это был голос Булата Мулюгенова, помощника акима Алматы, про которого они говорили всю осень, а я даже не обратил на это внимания. Я видел накрытый новогодний стол в их квартире, цветы и шампанское, видел, как весело и возбужденно суетится Аселька, красиво так ходит, как она ходила, когда знала, что я смотрю на нее, а Булат сидит в кресле, смотрит на нее и покачивает ногой в моем тапочке. Все горит, искрится и сияет в их квартирке на углу Гоголя и Мира. Он знает, что будет с ней сегодня, сглатывает слюну, все у него дрожит: женщина под Новый год особенно сладка… особенно, блядь, нужно с кем-то переспать, чтобы весь год потом с кем-то спать, чтобы…

Лег и заснул. Я теперь очень много спал и догадывался, что это мое спасение. Что-то отключалось во мне. Анатоль стучал в дверь. По коридору тяжело ходила Нина Васильевна.

Нет у меня денег, ничего у меня нет. И уже не будет!

Проснулся и вспомнил все. Было так тяжело, так бессмысленно все вокруг, такая усталость и лень, что казалось, если сейчас умру, то даже душа не станет вылетать из моего тела.

«Алло. Извините, Вы не могли бы позвать, Асель? Привет, как дела? Ничего. А как у тебя? Желаю тебе всего наилучшего, прощай, Асель».

Даже сам не знаю хорошенько, где я сплю. Сердце так тяжело замерло. Я заметил, что, когда думал об Асель, голову склонил набок точь-в-точь, как она это делала, и стал похож на нее, будто и во мне часть ее.

Конечно, этот Булат не мне чета, такой значимый в Алмате человек, такой взрослый. А ведь она переживала, когда он в октябре сломал ногу. Да это он был, а ты и не знал, про кого они говорят с матерью, какой-то там Булат.

Шампанское не поможет, и водка, конечно, только хуже станет. Уткнулся лицом в пыльный ковер с невидным в темноте рисунком. Вспоминал детское чувство радости и ожидание чуда.