— Нет, Адам, наоборот, гасконец, который родился в Англии, — с серьезным выражением лица поправил его Ирвинг.

— Вы слышали? — с состраданием спросил Полясский.

— Но это же не одно и то же, — защищался Фред.

— Ты самый нудный человек на свете, — убедительно заявил Полясский, — и я должен выразить пани, — Полясский повернулся к Кейт, — мое глубочайшее сочувствие по причине его приезда. Это грустно, что он так медленно развивается, но я не теряю надежды, что когда-нибудь что-нибудь из него получится.

Еще раньше Кейт подметила, что Полясский избирает жертвой своего остроумия приятеля, как бы щеголяя какой-то иронической снисходительностью за счет Ирвинга. По мнению Кейт, это некрасивая черта характера у человека как ни посмотри незаурядного. Кротость или пассивность, с какой все принимал Ирвинг, действительно создавала впечатление беспомощности, хотя у Кейт вызывала сочувствие и симпатию.

И когда вечером Гого, говоря об Ирвинге, назвал его молокососом, она стала на его защиту.

— Ведь ты его почти не знаешь, а уже позволяешь себе отзываться о нем так пренебрежительно.

— Достаточно сравнить его хотя бы с Полясским, — пожал плечами Гого.

— Следует, однако, еще помнить, что они приятели.

— Вот именно. Мне кажется это странным.

— Потому что ты недостаточно знаешь пана Ирвинга. Видимо, пан Полясский, который знает его хорошо, открыл в нем качества, достойные дружеских чувств.

Гого ничего не ответил, но через несколько минут заявил:

— Я видел его машину. Шестицилиндровка, только и всего, а в довершение модель трехлетней давности. Не понимаю, что это — жадность или безразличие… С его баронством тоже не лучше: титул получил только его дед и, как заметил Полясский, за заслуги в области промышленности.

— А разве это важно? — спросила Кейт. — Я не понимаю, почему ты относишься к нему с такой неприязнью. Подобные чувства помешают тебе сблизиться с ним, а это ведь в твоих интересах.

Он усмехнулся с выражением недовольства.

— Ах, Кейт, как не идет тебе эта предусмотрительность, эта расчетливость, эти разговоры о делах, обо всех этих материальных вопросах.

— Почему ты так считаешь?

— Потому что ты должна думать о цветах, о любви, о звездах или о чем-то подобном, во всяком случае, тебе вообще не следует забивать голову финансовыми проблемами. Или тебе кажется, что я не заметил твоего недовольства, когда давеча привез из Кракова роскошные розы?

— Да, признаться, хотя я была благодарна тебе, меня твой подарок не порадовал.

— Но почему?! — воскликнул он. — Разумеется, только потому, что они стоили дорого.

— Да, — подтвердила Кейт, — я не хочу, чтобы ты совершал траты, которые превышают наши возможности.

Кейт одновременно подумала, что Гого, похоже, совершенно не понимает очевидного факта, что подарки он делает за чужой счет, на деньги, которые дают ему из милости, и что поэтому ей стыдно принимать эти знаки внимания с его стороны.

Но Гого, по всей видимости, думал о чем-то ином, потому что внезапно развеселился:

— Ах ты моя бухгалтерша! — воскликнул он. — Не беспокойся по этому поводу, это должен решать исключительно я.

— А что ты оставляешь мне?

— Что? Люби меня! И это все. Люби меня и будь моей. Клянусь тебе, что для меня этого достаточно, и я буду абсолютно счастлив.

— Не думаю, — ответила она после минутного колебания. — И сожалею, что ты не задумался над другой стороной вопроса: была ли бы счастлива я, если бы моя роль ограничивалась положением гурии в раю.

— Кейт! — возмутился он не вполне искренне. — Разве я этого от тебя требую?!

— Но, однако, смысл сказанного тобой таков, — улыбнулась она, чтобы несколько смягчить резкость своего тона.

— Значит, я неудачно выразился. Я только хочу, чтобы ты не беспокоилась из-за материальных проблем. Эта забота принадлежит мне, и я министр сокровища, — он привлек Кейт к себе, — твой министр, потому что ты самое дорогое, бесценное и единственное мое сокровище.