— Мне будет очень приятно. Кроме того, у меня есть еще одна просьба к вам. Мне бы хотелось увидеть групповой снимок, о котором вы вспоминали. Интересно, я, должно быть, забавно выглядела подростком.

— Забавно?! Вы там такая хорошенькая!

— Ну, это явное преувеличение, — рассмеялась Кейт.

— Извините, сейчас я постараюсь вас убедить.

С этими словами он побежал наверх и тотчас же вернулся. В руках у него была плоская кожаная папка.

— У меня нет с собой групповой фотографии, но есть увеличенный снимок пани.

— Мой? — удивилась она.

— Да, только прошу вас, не сердитесь на меня, — проговорил Фред и протянул ей папку.

Она открыла ее. Внутри, под целлулоидной пленкой, лежала большая кабинетная фотография… ее фотография в школьной форме с матросским воротником, волосы были заплетены в две косы.

— Как это вам удалось увеличить? — спросила Кейт.

— О, при современной технике это довольно легко. У меня есть еще один снимок почти в натуральную величину. Он был сделан в Америке.

Кейт взглянула на него сурово, думая, что ей следует сказать ему. Она была растрогана и одновременно огорчена, зная, что должна раз и навсегда лишить его всякой надежды.

Фред стоял сконфуженный: высокий, худой, некрасивый, еще не мужчина, почти мальчишка.

— Я знал, — произнес он тихо, — я был уверен, что когда-нибудь непременно встречу вас.

Она нахмурила брови.

— Фред, — начала Кейт, — то, что вы позволили себе сделать эти фотографии, было бестактно по отношению к незнакомой девушке, но я не хочу выговаривать вам и не сержусь на вас. Наша встреча — простое стечение обстоятельств, и меня очень удивляет ваше мнение, что это нечто большее, чем случай. Уже не знаю, плохой это случай или хороший. Я буду совершенно искренней во избежание всяких недоразумений. Мне показалось, что я смогу считать вас милым приятелем. Если у вас какие-то иные намерения, желания или надежды, то говорю вам открыто, что поддерживать наше знакомство я не смогу. И не только по причине замужества и потому, что моя мораль исключает малейшие отступления от достоинства и долга, но и потому, что если бы даже я была свободна…

Он стоял бледный, покачивая головой в знак согласия после каждого ее слова, и, наконец, прервал:

— Не продолжайте. Я знаю, я знал уже очень давно, что вы такая. Это читается по лицу, во взгляде. Я ни на что не надеялся. Никогда! Слышите, никогда! Никогда я не тешил себя малейшей надеждой и смирился с этим. Я ни о чем вас не прошу. Если мне можно будет видеть вас, то приму это от судьбы за счастье, а если нет, то буду и так благодарен вам за то, что вы есть. Клянусь, что никогда не нарушу ваш покой никакими признаниями, что никогда не вернусь к этому разговору. Вы знаете, я отдаю себе отчет, что зачастую трагедия становится комедией, и случается это тогда, когда человек, который ее переживает, смешон. Вы не смеетесь, спасибо вам и за это. Я отважился признаться только потому, что не ожидал насмешек в ответ, зная, какая вы. Вы действительно такая, как в те…

Он не закончил. Голос его задрожал, скулы нервно сжались, и, поклонившись низко, он быстро вышел.

Кейт долго сидела задумавшись.

— Бедный парень, — шепнула она себе.

Из соседней комнаты гудел голос пана Тукалло:

— Твои торги напоминают мне показания обвиняемого, который украл шесть вагонов муки и объяснял, что сделал это только потому, что был голоден.

За ужином неизвестно почему все были не в настроении. Кейт первая обратилась к Ирвингу, давая тем самым понять, что в их отношениях ничего не изменилось. Лицо его просветлело, но он упорно молчал, подвергаясь частым нападкам Тукалло.

Тот один, как всегда, был в своей тарелке. Полясский включался в разговор редко. Гого не мог скрыть своего недовольства из-за проигрыша, считая себя выдающимся бриджистом, и его раздражало то, что проиграл он значительно более слабым партнерам. В конце ужина Тукалло заметил:

— Ставлю три пряника против старых шнурков для ботинок, что Фред и Адам думают об одном и том же.

Ирвинг слегка пожал плечами, а Полясский рассмеялся.

— Если так, то и ты думаешь о «Лютне».

— Удивляюсь твоей проницательности и думаю, черт возьми, что и в этой мерзкой дыре должен быть какой-нибудь бар, который дождь не успел смыть с поверхности земли. И если бы пан барон был столь любезен вывести свою машину из гаража, а уважаемая пани согласилась бы на этот проект, думаю, что мы получили бы значительное облегчение.

Ирвинг оживился, а Полясский, кашлянув, поставил стакан пива, который подносил ко рту. Гого сказал:

— Вы знаете, это вовсе неплохая мысль, совсем неплохая, не правда ли, Кейт?

— Да, наверное, — ответила она искренне. — Я ничего не имею против. Вы там хорошо повеселитесь. В ресторане будет, скорее всего, пусто.

— Как, ты хочешь остаться дома? — удивился Гого.

— Вы же не лишите нас своего общества? — спросил Полясский.

— Я останусь, — ответила она. — Я не люблю ресторанов, и я не пью.

— В таком случае я останусь с вами, — заявил Полясский.

— О, спасибо, но это ни к чему. Я чувствую усталость и сразу же лягу. Такая погода клонит ко сну.