Сколько длилась эта “охота”, Илья не знал, — но свет внезапно погас, голоса и смех смолкли, и он остался в тишине… Жуткой тишине. Но он был счастлив этой передышке и, в полном мраке нащупав свободное от человеческих костей место, усевшись на землю, уснул.

— Над р-розовым мор-рем. Вставала лу-уна… Во льду зеленела бутылка вина…

Боже! Что это?!

Илья поднял голову и… замер в восхищении, не в силах оторвать взгляд от дивного зрелища.

Наверху, прямо над ним, на трапециях плавно раскачивались два тела. Они были облачены в блестящие наряды, которые переливались в свете направленных на них прожекторов. Это были два ребенка: мальчик и девочка — движения их были изумительно грациозны. Мальчик подбрасывал девочку, и она, кувыркаясь в воздухе, летела… И замирало сердце! Вот сорвется!.. Маленькая, изящная и удивительно красивая, как куколка, ее золотые волосы при полете развевались… И когда казалось, что девочке уже не спастись, и она полетит вниз на дно страшного колодца, она в последний момент хваталась за трапецию… и отлегало от сердца. И вновь тельце ее взметалось в воздух… и вновь вертелось в воздухе, переливаясь… И снова замирало сердце!

Что ты, девочка! Ведь так нельзя!..

Удивительно органично это переплеталось со звучащей музыкой.

— Сегодня пол-лная луна, как пленная цар-ревна…

Приятно картавя, умиротворяющее пел мужской голос. И дети крутились под потолком в воздухе… Вот-вот упадут.

Было в этом зрелище что-то трогательное и красивое, но удивительно трагичное. Илья изумленно глядел из полного боли и смерти колодца, задрав вверх голову, иногда забывая дышать, напрягаясь всем телом, мысленно делая перевороты вместе с девочкой, помогая ее маленькому хрупкому тельцу… Ведь падение — это смерть. Глядя на великолепное мастерство воздушных акробатов, Илья забывал о том, что она уже вокруг него. А он сидит внизу, среди этой смерти и, глядя вверх, изумляется красоте и грации телодвижений маленьких бесстрашных людей.

— … Мы пр-ригласили тишину… На наш прощальный ужин…

Удивительное это было сочетание песен Вертинского и небесных акробатов. Илья не мог оторвать глаз…

Но музыка смолкла, свет прожекторов погас, и Илья остался наедине со своим ужасом, тоской смерти и, вновь оказавшись в полной темноте, впал в какое-то получеловеческое-полурастительное состояние, находясь вне времени, вне пространства…

Сидя на дне колодца среди человеческих останков, Илья и самого себя переставал считать живым. Сколько проходило времени — час, день, неделя?.. Но снова загорался свет, и наверху на краю колодца скакал, гримасничая и бросая в Илью камешки, мерзкий Петрушка… и слышался радостный детский смех.

Иногда у Ильи появлялась способность размышлять. Он понимал, что в нем самом тоже живет такая кукла. Страшно было оказаться в лапах больного человека. Но может быть, еще страшнее оказаться на его месте. А ведь Илья запросто может оказаться на его месте и уже будет не жертвой, а безумным, кровожадным маньяком, мучающим и убивающим ни в чем неповинных людей, подчиняясь только приказам своей болезни, находясь в руках опасного для окружающих безумия, не сознавая насколько это чудовищно и страшно. И только по случайности, недоразумению в колодце сейчас Илья. А ведь он мог быть по ту сторону мучений — быть мучителем.

От этих мыслей Илья тихонько скулил и корчился во тьме, как щенок от тоски по теплому материнскому телу. Илья скулил оттого, что терял связь с чем-то родным — человеческим… постепенно становясь животным… Уже в который раз Илья глядел на вертящихся под потолком акробатов, не с тем затаенным ужасом и восторгом, как в первый раз, а со злостью. Вот бы упала эта девчонка. Он знал, что это они приходят вместе с Петрушкой и хохочут и издеваются над ним, а потом устраивают ему представления… Хоть бы ты сорвалась!.. А я бы!..

И другой, уже голос разума: ” Ведь они нарочно превращают его в животное, чтобы он бросался на стены в бессильной и тупой звериной злобе. Но нет! Они не дождутся этого… никогда…”

Сверху Илье бросали хлеб и грелку наполненную водой. И он ползал в темноте, шаря руками по полу, натыкаясь на человеческие останки. Неприятно это было только первое время, потом привык. И бежать он тоже собирался только в первое время, пока не понял, что по бетонным стенам наверх не забраться.

Но самым страшным здесь были не голод и даже не камешки Петрушки. Страшен был лютый холод, который сводил не только ноги, спину… все тело жуткими судорогами, и хотелось кричать от боли… И он кричал, пока боль не отпускала, но не надолго. Когда удавалось уснуть, судороги вновь набрасывались на расслабленное тело, и вновь крутили его… И он кричал, выл…

Г л а в а 5

МЫ ЕЩЕ ВСТРЕТИМСЯ!

Снизу, из колодца, на него смотрело разрисованное лицо клоуна… Сергей от неожиданности отступил, взяв себя в руки, вновь заглянул в колодец. Клоун уже не смотрел. Он сидел, не шевелясь, обхватив голову руками.

— Эй! Эй, ты кто такой? — позвал Сергей и мигнул пару раз фонариком.

Он был готов в любой момент убрать голову, если сидящей на дне колодца клоун ради смеха попробует швырнуть в него чем-нибудь, бумерангом, например.

— Эй ты! Вылезай оттуда! Кому говорю-то, что характерно!..

Человек вздрогнул, медленно убрал от головы руки и поднял вверх свое клоунское лицо. Сергей немного подался назад. Клоун поднялся на ноги.

— Это ты, Сергей? — донеслось из колодца.

Это был голос не Ильи, но Сергей сразу понял, что это он. Просто какая-то сволочь перепачкала ему лицо краской.

— Илья, это ты, что ли?!

— Да, — ответил он из колодца, но в отзыве этом не прозвучало радости.