Но где-то внутри меня все же витало едва уловимое осознание того, что я сама знаю, что ничему больше не верю.

Я ничему не верю. С того самого дня? С того дня, когда от меня ушел Рэй?

Сэйдзи невозмутимо и решительно повесил трубку. «У него будет все в порядке и без меня», — подумала я, и на глазах выступили слезы.

— Глупости это всё, — заметила женщина. Уже давно они не появлялись, мои преследователи.

— Если ты о Рэе, не хочу сейчас о нем думать, — раздраженно огрызнулась я, на что женщина засмеялась:

— Вы, живые люди, слишком заняты, — смеялась она.

«Наверное, она права», — подумала я. Вот так мы живем, а жизнь все время меняется, и нет времени передохнуть. Утренний пейзаж превращается в день. Ночные мысли утром принимают иной ход. Даже шапку, которую носил в прошлом году, в этом году уже не наденешь.

— И с Момо мы уже не понимаем друг друга, — невольно пожаловалась я женщине, особо не ища от неё дружеской поддержки.

— Да, собственных детей особенно трудно понять, — с неожиданным сочувствием откликнулась она. — Ты неусыпно следишь за ними, они меняются у тебя на глазах, и сердце твое радуется и ликует, но одним прекрасным днем они вдруг раз и навсегда уходят от тебя.

В памяти всплыло лицо Момо. Отвернутое от меня лицо. Линия щеки, начинающаяся около ушка, такая мягкая, но в ней уже застыла упрямая воля.

Еще вчера мне не давали покоя воспоминания о Рэе, но сегодня все мои мысли были заняты только Сэйдзи. Момо, которую я совсем недавно качала на руках, уже бежала прочь от меня, а я лишь растерянно смотрела ей вслед.

— А ведь в самом деле, я всё куда-то спешу, наверное, это глупо.

— Все вы такие. И этот, как его там, Сэйдзи. По мне, так и он ведет себя, как полный дурак. С чего ему вдруг взбрело в голову с этаким упрямством отвергать тебя? — отозвалась женщина.

Солнечное сплетение пронзило болью. Болью, вспыхнувшей при слове «отвергать».

— Неужели в мире нет ничего неизменного? — спросила я её. Женщина неопределенно покачала головой, то ли утвердительно кивая, то ли говоря «нет», а может, не то и не другое.

— Когда бросишь в море, — после некоторого молчания заговорила она, — на душе становится так хорошо. Если бросить далеко-далеко в море.

В памяти всплыла фигура женщины, которая тогда выбросила двух младенцев в море. Волны бушевали. Нежно прижав ребенка к груди, она кинула его вниз. Её руки, ничуть не дрогнув, быстро разогнулись. Сначала одного, потом второго — женщина бросила двойняшек в море. Огромные волны тотчас поглотили обоих.

Прошёл месяц, потом второй, а Сэйдзи так и не позвонил.

Наступил Новый год.

— Вот ещё на один год постарела, по кадзоэ [20] , - посетовала мама. — В следующем году уже семьдесят.

— Кадзоэ — это когда за раз два года прибавляются? — с недоумением спросила Момо.

— Дело в том, что с наступлением нового года к обычному возрасту человека прибавляется еще один год.

— Не очень понятно, — засмеялась Момо. — Зачем люди в старину нарочно прибавляли себе лишний год?

— Так значит, я уже человек из старины? — рассмеялась мама. — Люди в старину почитали долголетие, оттого, наверное, и хотели, чтобы их возраст набирал все новые и новые года, — добавила мама.

— А-а, — покорно кивнула Момо.

Занятая мыслями о Сэйдзи, я, однако, тоже не смогла удержаться, чтобы не рассмеяться, мне показалось смешным, что можно так беззаботно болтать о всякой всячине.

То и дело хватая кусочки из приготовленного вместе с мамой о-сэчи, мы сварили дзони.

— В нашем о-сэчи нет ни окуня, ни креветок, — разочарованно пробурчала Момо.

— Да это только все повторяют: окунь, креветки! А на самом деле они не такие уж вкусные, — отозвалась мама.

— Ну не знаю. В магазине о-сэчи всегда продается с креветками. И окуня туда целиком кладут.

Мне вспомнился дзони [21] , который стряпали на родине Рэя. На первый Новый год после свадьбы я сварила дзони так, как его делали в семье мужа. Второго числа я приготовила тот же суп, но теперь на токийский манер: в прозрачный бульон даси, основу которого дала мне мама, покрошила нарубленную пекинскую капусту и курятину и, добавив жареное моти [22] , приправила петрушкой.

На родине Рэя моти для дзони не жарили, а бульон для супа варили на морской капусте и растворяли в нем белую пасту мисо. Яркие пятна редьки и морковки добавляли этому непривычному для меня кушанью особое очарование.

— В январе так хорошо дышится… — заметил Рэй, растягиваясь на татами. После выпитого сакэ его лицо приобрело сливовый оттенок.

— Вот что значит — выпить днём, — пробормотал он и тут же захрапел.

Интересно, Сэйдзи сейчас тоже в кругу семьи? От этой мысли опять закололо под ложечкой. Я никогда не ревновала Сэйдзи к жене и детям. Должно быть оттого, что «семья» для меня была слишком расплывчатым понятием. Та семья, в которой я родилась, была создана не мной. Семья, которую я построила сама, разрушилась безо всякого труда. Ни разу в жизни мне не довелось ощутить всем своим телом то, чем на самом деле являлась семья.