— Телексы, факсы, по телефону до хрипоты. Чтобы какая-нибудь дура купила лифчик. А с лифчиком и себя продаём. За три копейки. А кто за четыре — свысока смотрит. Закурю?

Затянувшись, он разогнал дым ладонью.

— Раз на корпоративной вечеринке спросил: неужели цель жизни — сколотить состояние, а потом — в гроб? Покосились, как на ребёнка. Но я, звякнув вилкой по бокалу, предложил тост за взрослую жизнь. Один кивнул, у остальных — презрение. А начальник по плечу похлопал: «Пора баиньки». И такси вызвал.

— Боитесь работу потерять?

— Боюсь. Больше — только смерти. Но это отдельный разговор. Когда неприятности, бывает, представляю, что умру.

— И помогает?

— Да. Пока не холодею от ужаса.

Поплевав на окурок, положил в карман.

— Женаты?

— А толку? Женился сгоряча, на первой попавшейся, чему удивляться, что она отводит душу с подругами, и муж ей, как душ.

Хрипло рассмеявшись, он закашлялся. Я протянул воды.

— Дети?

Он на мгновенье замялся.

— Сын. Но он пошёл в мать, со мной мало общего. А скажет — как нож в сердце. Ничего, что разнылся?

— Вы же заплатили.

— Простите, когда с утра до ночи о деньгах…

Он сделал большой глоток.

— И звонят мне только по делу. У каждого свой футляр — мир-то вокруг страшный! Я вот в метро спускаюсь, будто в серпентарий, — жду, кто укусит.

— Давно отпуск брали?

— Давно.

— Съездите к морю.

— А мысли в багажном отделении оставить? — скривился он. — Нет, доктор, что-то вокруг неладно, от одиночества засыхаем, как в пустых колодцах, а барьеры возводим, будто под одеяла глубже зарываемся, думаем, теплее станет. А счастье? Только в детстве?

Отставив пустой стакан, он вынул новую сигарету. Я нарисовал очередной домик.

— Возраст, наверное, но я часто думаю: а зачем этот конвейер? Все эти машины, гамбургеры, офисы, банковские счета, утилизированные отходы, инкубаторы для птиц, рыб, людей? Конвейер — от роддома до колумбария…

Он всё чаще смолкал, нервно сминая окурок. А мне передавалось его отчаяние. Что ответить? Мы все разные, но есть ракурс, в котором вдруг видишь себя. Он был как зеркало. И таких в моей практике всё больше. Чем им помочь? Выписать транквилизаторы? Дать пустые советы? Вселить надежду? На что? Кругом ложь, лицемерие. У меня большой опыт, я заговариваю боль, как цыганка. Но облегчить — не вылечить! Вот и приходится прятать глаза в детские домики, чтобы вдруг не признаться, что и сам давно не верю ни в человечество, ни в его светлое будущее. А в университете меня дразнили: «Нет бога, кроме прогресса, и М.С. пророк его!» А что прогресс? Телевизор, который оскорбляет разум? Газетная жвачка? Журналы, предлагающие счастье в глянцевой упаковке? Города, забитые холодными, равнодушными улыбками, в которых не говорят, что думают, и не делают, что говорят? Какой смысл в моей работе, раз ничего нельзя изменить? Конечно, вида не подал, пошутил — в тысячный раз! — что и сам не трудоголик, потому как родился в воскресенье. А когда он ушёл, сделалось невыносимо…

— Это и значит взять чужую боль.

— А, может, мы, как вурдалаки, не выносим своего отражения?

Свечи уже погасли, церковь опустела, и мы стояли у алтаря, как у гроба Господня.

Он усмехнулся:

— Но мне-то тяжелее, я знаю о корнях отчаяния.

— Я тоже.

— Да нет, я о земном. Рынок! К людям — как к вещам! Успех означает дороже продаться, неудача — продешевить. Я стою столько, сколько за меня дают!

Он рубил воздух ладонью:

— А чему нас учат? Что воспитание и образование направлены лишь на адаптацию, а ум и талант тождественны приспособленчеству. Но животное приспосабливается инстинктивно, у него и выбора нет — либо приспособиться, либо погибнуть. А человеку предназначено мир менять. Значит, нас призывают стать животными? Поворачивают эволюцию вспять? Некоторые утверждают, что и личность — химера, пустота, что мы проявляемся только в отношениях. Радуются, что общество превратилось в «мегамашину», где всё функционально и каждому отводится законное место. Извините за лекцию.

— С Божией помощью разберёмся.

— Да я не об этом!

Его лицо стало злым.

— Все молчат о «хроноциде», за которым забывают о смерти, о жизни, о том, что человек. Может, это и есть счастье?

— Без Бога нет счастья.

Он будто не слышал.

— Взять любой дом, в нём все больны, все — изгои. А цивилизация? Для кого она?

— Такие к вам, видимо, не обращаются.

— А им и не помочь. Я иногда думаю, люди ли они? А может, дело во мне?

— Вы что, бунтарь?

— Помилуйте, как можно изменить болото? Разве осушить?

Он вытер лоб. Я отряхнул рясу:

— У вас семья?

— Развёлся. Иногда встречаю сына — с плеером в ушах, руки в карманах. Что думает? О чём мечтает? Между нами стена. Знали бы пациенты… — он поморщился. — А на врача меня уговорили пойти родители. Хотели мною гордиться, потому что неспособны были любить. А университет выдал диплом — пропуск в ад. С тех пор я притворяюсь, будто знаю, как жить. А знаю только, как выживать. Вцепиться, словно в добычу, в свой жалкий мирок, ослепнув от страха, не выпускать из дрожащих пальцев! А зачем? Чтобы выжить! Замкнувшись в тесных, непересекающихся, обособленных мирках, как в крепостях, как в чёрных дырах, как в сотах. Но, в отличие от пчёл, не имея общей цели!

— Надо любить ближнего…

— Как средство?

Я пропустил мимо:

— И надо сострадать.

— А свои проблемы? Нет, ближний интересен, поскольку нужен. А я, безусловно, нужнее! И в этом «я нужнее» вся философия, вся психология.

— Что ж, каждый вправе считать себя особенным.

— Считать-то вправе, но обязан скрывать. Особенное сегодня воспринимается как вызов, почти как оскорбление. А человек и рад не выделяться. «Как дела?» — «Хорошо». Как попугаи, из года в год. А потом — умирают. С чего бы? Если всё хорошо?